Стиль. Смысл. АртПерсона

Владислав Пеньков

 

 

В этом году на "Артперсоне" появился Владислав Пеньков - автор замечательный. Редакцию просили познакомить наших читателей поближе с этим мощным поэтом.  Что мы с удовольствием и делаем.
После интервью всех нас ждёт подборка избранных стихотворений. Интервью взял Олег Жданов.
Приятного прочтения, друзья!

 

Первый вопрос - о литературных маяках: кто оказывал влияние, в ком находите созвучие? Может быть, были учителя? Это вопрос в некотором смысле о поэтических " университетах".

 

Влияет всё и влияют все. Просто есть некая иерархия влияния. Георгий Иванов, поставленный утром сиди Шопена или нарисовавшийся (нарисованный  Автором) закат вечером - и вот "и жизнь, и слёзы, и любовь". Слова любимого человека, кошка разбудившая, ткнувшись носом в глаз - тоже. И брезгливость от какого-нибудь димы быкова, от какой-нибудь телевизионной/литературной/ музыкальной - любой онтологической недотыкомки - тоже стимул на своём месте в этой иерархии. Разумеется, диме быкову отвечать поэтически не хочется и вызывает он совсем другое - утробное - эхо. Поэтому, всё же моя "начальная школа" - Иванов, Шопен, закат, любимая женщина, кошка и далее из этого ряда. Всё, к чему приложена рука Автора заката в большей степени, чем лапка его Противника. Хотя и без последнего в "начальной школе" не обойтись. А "университеты" - это где-то поближе к тому, где и, главное, как побывал Данте. Мне этот маршрут "не по карману" разума и души. В конце концов, и "школа" и "университеты" в основном не снаружи, а в том, как видишь именно ты, как ты себе можешь позволить видеть. "Университеты" мог себе позволить Данте, тот же Иванов, с их внутренними маршрутами по внешним, и не только и, может, не столько внешним, закатам и музыкам. Поэтому я могу говорить только о школе, куда я, может быть, до сих пор только стараюсь поступить.

 

   Владислав, благодарю за ответ.

В ответе на вопрос прозвучало три литературных имени - дважды Георгий Иванов, Данте - как некое олицетворение божественного и "дима быков" - со строчной, словно упоминание мелкого беса. Разрешите остановится на значении этих персоналий для Вас?

Георгий Иванов в пантеоне поэтов Серебряного века всегда был на заднем плане. До него и очередь при перечислении не всегда доходила. Вы же - осознанно или нет - выдвигаете его в первый ряд. И, разумеется, мы хотим объяснений.

Следующая часть вопроса касается Быкова - с чем связано Ваше негативное отношение к нему. И в заключительной части расскажите, пожалуйста, о Данте. О Вашем Данте.

 

 

Георгий Иванов и Серебряный век? Я думаю, что границы поэта Георгия Иванова и Серебряного века просто не совпадают. А там, где они совпали, Иванов действительно обычный автор гладких ст-ний. Для меня Серебряный век ценен именно своим крушением, может даже, Крушением, породившим трагическую составляющую его персонажей, во время него, по сути, забавлявшихся. Это если смотреть за границы Серебряного века, в восемнадцатый год, в двадцатые и тридцатые годы, в пятидесятые. По сути, Серебряный век обладает столь влекущей силой из-за того, что он и сам по себе был Крушением, Крушением предыдущей онтологической скуки жизни и искусства. Но Крушением, по большей части, протекавшим в игровой форме, Крушением, глубоко затронувшем редкие единицы - Блока, например. А вот когда настало полно-объёмное Крушение, его первым и главным поэтом стал именно Г. Иванов. И  кристаллическое мужество его поэзии - это глоток, хоть и ледяного, но и самого свежего воздуха эпохи, славной уже не поэзией, а если поэзией, то не игровой и не игрушечной, а живой поэзией Иванова

Отсюда и нелюбовь ко всем димам быковым как к чему-то самозабвенно мельтешащему и суетливому на фоне великих эпох. Не знаю, может, это мне кажется, но я вижу в них попытку "сравняться" что ли. Ну, надо немного разбираться в "букффах", чтобы увидеть дешёвую, попсовую комичность попыток этих недотыкомок, попыток "допрыгнуть" и, может быть, не столько прислониться, сколько заслонить. Заслонить собою любимым, например, то время, когда жил и писал Денис Новиков. Или...  Вы что-нибудь читали из умершего всего лишь около сорока лет назад Фёдора Терентьева? И тут вдруг "звездят" димы быковы. Мне это противно, а Вам?

А Данте - ещё один пример переплавления невероятной божественной мощи, может даже, божественной брутальности в самую певучую, то звенящую, то тишайшую нежность. Если немного отвлечься от апофатики, думаю можно приписать все эти свойства и самому Господу, заповедовавшему нам любить Себя. Оттого так и люблю этого аптекаря как один из самых аутентичных образов Божьих и  как ближайшее Его подобие.

 

 

  Спасибо за детальный ответ, уважаемый Владислав. Позвольте тогда вопрос по географии. Вы родились во Владивостоке. Сейчас живёте в Таллине. Как так получилось? Какова география поэтических скитаний? И удобно ли творить на русском в городе, который активно изживает из себя всё русское?
 

 

 
В Таллин послали работать отца. Тринадцатилетним ребёнком я переехал вместе с семьёй с Дальнего Востока в Эстонию. Где мне то очень нравилось, то очень не нравилось - и то и другое долгие годы и ярко выражено. Сейчас живётся спокойно. Я не совсем согласен с прекрасным поэтом, что "Только небесная родина есть у тебя, человек", равно как и с грузинским философом, утверждавшим что-то подобное. Но всё же доля истины в этих словах есть. Поэзия пишется не "по месту прописки". Точнее, это - для меня - способ эпистолярного общения между "местом прописки" и этой самой небесной родиной. При чём наблюдается любопытная особенность. Простите некий романтизм моего утверждения, но небесной родине ты отсылаешь обратно с её же слов и надиктованное. То есть "получаешь письмо" и им же отвечаешь. Я ни в коем случае не провожу параллель между адресатом и "гениальность" посланий. Просто, когда ты поэт, ты ощущаешь это именно так. Если ощущаешь себя поэтом. А каким поэтом - это уже дело второе. Первично само это ощущение.

Про вытеснение русского? На уровне написания ст-ний это ощущается как исчезновение в Эстонии собеседников, так же как ты ощущающих себя поэтами, как ненужность самого этого занятия, как необязательность общения пишущих с небесной родиной, которая так связана для меня с русским языком. Я плохо себе представляю, что происходит с поэзией на эстонском. Разумеется, ни о каком вытеснении эстонского сейчас речи не идёт. Но есть печальное ощущение такого же процесса и там. Процесса необязательности той самой "переписки", о которой я выше. При полном доминировании эстонского языка во всех повседневных сферах. А ведь ещё лет тридцать-сорок назад всё было совсем по другому, во всём "застойном" Союзе. Но в какой-то момент что-то надломилось. Но, слава Богу, даже в Сети сейчас можно найти многое, в том числе - и уникальное по поэтической силе, она же - почти невротическая, неодолимо навязчивая потребность отвечать небесной родине на её послания - её же посланиями.

 

   Спасибо, уважаемый Владислав!

Позвольте о стихах первых и о книгах - любимых.

 

Помните ли Вы, как возникло желание написать стихотворение? Откуда выросло это желание? Первые стихи помните?

 Если бы предстояло долгое путешествие и можно было взять с собой только одну книгу - какую бы выбрали?

 

Помню, Олег. Сентябрьский прозрачный вечер с пронзительной ноткой первого сентябрьского аромата. Может поэтому - опять-таки пронзительнейшее чувство блаженной тоски, смешанной с тоскливым счастьем. Тридцать три года тому назад. Поэтому смело говорю, что ст-ния не помню. И смело добавляю - к счастью.

Если бы вопрос стоял - какую женщину, мне было бы намного проще ответить. Любовь к книгам же предполагает самую оголтелую полигамию. И чем она страстней, тем она полигамнее. Поэтому не хотел бы отвечать на этот вопрос, не хотел бы отвечать категорически - вот эту или ту. Скажу только, что в недолгое путешествие в вечернюю постель сейчас часто отправляюсь с книжкой  Пушкина или Данте или Г. Иванова. Подчёркиваю, не с ними, а с их книгой. Книга ведь - всегда женщина для русского человека, искоса глядящего на платоническую любовь в её изначальном смысле.:)

 

 

Отлично.

А чем вы увлекаетесь помимо поэзии? Есть ли другая страсть, кроме поэтического творчества?

И Хлеб насущный. Чем занимаетесь ради хлеба насущного? Могли бы Вы рассказать свой будничный день?

 

 

Дорогой Олег. Не буду притворяться и делать вид, что меня смущают личные вопросы. Может, потому, что могу ответить на них настолько лично, насколько может пишущий человек. Что делаю и в этом случае.

Хайям, Псалом, Фрост

-1-
 

 
Жизнь идёт - не криво и не прямо,
 
а как надо и заведено.
 
И луна беспечного Хайяма
 
смотрит в приоткрытое окно.
 

 
Жизнь идёт. Идёт себе упрямо.
 
Не танцует. Но идёт на свет.
 
И луна весёлого Хайяма
 
отсыпает бронзовых монет.
 

 
Жизнь прошла. Не скажешь - Здравствуй, яма!
 
Роза пахнет. Свищет соловей.
 
И луна печального Хайяма
 
так темна - от губ и до бровей.

 

2

 

Н. П.

 

Есть крупа. Перезимуем,

потому что есть крупа.

А весною поцелуем

деревенского попа.

 

Я ему целую руку.

Он меня целует в лоб.

Человеческую муку

лучше прочих знает поп.

 

Он помолится немного.

Скажет мало неспроста -

многословье не для Бога,

не для Господа Христа.

 

Скажет поп - Прости его Ты,

Боже, Ты прости раба,

это ведь Твоя работа,

а его душа слаба.

 

Прожил зиму он, в апреле

помолился, - всё, что смог.

Ты терпел. И все терпели.

Он, как все. Помилуй, Бог.

 

-3-

 

Стараюсь быть проще и проще.
 
Так, грубо-изыскан и прост,
 
идёт по берёзовой роще
 
какой-нибудь Роберт Ли Фрост.
 

 
Он слышит, как птица стрекочет,
 
как тучи проходят вдали,
 
и он отрываться не хочет
 
от неба вот и от земли.
 
А в рощице хлюпают лужи,
 
а тучи в туманном дыму.
 

 
И будет сегодня на ужин
 
краюха бессмертья ему.
 
У ног примостится собака.
 
Созвездья всю ночь провисят.
 
Никто не погибнет от рака
 
в неполных свои пятьдесят.

Надеюсь, что ответ получился если не исчерпывающим, то довольно полным.

 

 

 

Владислав, у вас в стихотворениях нередки посвящения женщинам. При этом сами стихи как будто устремляются выше конкретного образа, используя его как некий трамплин, прекрасный повод. Насколько важна роль адресатов? Кто эти люди - не в смысле личном, но в смысле поэтических героев (героинь)?

 

И хочется поговорить о Ваших книгах. Когда выходили, основные мотивы каждой из них.

 

Скажем так, нередко посвящение женщине – одной. Это Наташа Перстнёва – самый восхитительный для меня поэт среди современников и просто – любимая. Но мне сейчас сложно творчески «обработать» Ваш образ, то есть представить её в виде трамплина, хотя тонкостью фигуры, трамплинно-кошачьи-изогнувшись, она его сможет напомнить.:) Нет, ни в коем случает не трамплин. Цель. При чём цель, по отношению к которой я как автор чаще всего испытываю чувство поэтического «недолёта». Тут есть одна принципиальная для меня вещь – не относиться к человеку как к средству, даже для создания «певучих стихов»,  в чём видел роль всего окружающего один хороший поэт.

 

Да, книги выходили. Одну из них можно при желании приобрести на Амазоне. Но дело, разумеется, в том, что то, что я надеюсь назвать своей Книгой – ещё впереди.

 

Современная поэзия: куда движется сей пестрый караван? Можете ли Вы выделить какие- то имена- кто останется на скрижалях истории литературы? Ваши личные предпочтения. 

Советская поэзия - это ценный пласт или тупиковая ветвь эволюции? Если первое, то опять же позвольте имена.

 

 

Олег, лично мне представляется иная картина. Несколько гордых верблюдов (никак не целый караван) движутся через пески нашего (и будущего) времени, пески, загаженные тысячами (см. статистику всех общедоступных сайтов типа Стихиру) поэтических шавок и мосек, которые хорошо, если бы лаяли на этих гордых величественных Божьих тварей. Как правило и шавки и моськи просто не обращают внимания на проплывающие мимо корабли, хоть тебе пустыни, хоть какие другие. У пёсиков есть дела поважнее - побольше своего вложить в пески времён. Думаю, не надо говорить, что они оставляют на их поверхности, даже не потрудившись забросать это, как поступил бы любой нормальный порядочный пёс. Хотелось бы сказать, что так было всегда, исходя из того, что привычное успокаивает. Однако, это - результат именно всеобщей грамотности. Компьютерной. Позволяющей публично гадить всем тем, кто раньше

"знал место". Но это не так страшно, как то, что именно это мозолит глаза не только "пёсикам", но и обыкновенному неискушённому читателю, который иначе, может быть, нашёл бы время и для каравана гордых и одиноких - для Дениса Новикова, для Владимира Тихомирова, для М. Анищенко, для А. Гришина, для Фёдора Терентьева, для Григория Яропольского (хотя для моих открытий этих имён именно сеть сыграла не свойственную ей - добрую роль, не иначе как и тут диалектика перемешалась с метафизикой:)) Список кораблей верблюдов можно продолжать и дальше, всю бессонную ночь. Пока назову только эти, столь много говорящие мне о сейчас и здесь, говорящие сейчас и здесь голоса и имена.

На другой вопрос лет двадцать тому назад я бы начал глубокомысленно отвечать, разделив советскую поэзию на поэзию в советском контексте и просоветскую поэзию. Начал бы нахваливать первую и глумиться над второй. Слава Богу, повзрослел на двадцать лет и понял, сколько своего официоза было в поэзии контекста и в прямо антисоветской поэзии - тупого и бездарного официоза. И сколько гения было в поэзии прямо просоветской - Маяковский, Твардовский, Коган, Кульчицкий, Васильев,  Гудзенко, Симонов, как ни верти, а тот же Слуцкий, имя которого просто свято для меня. Тот же – никак не антисоветский Глазков, тот  же советский Шпаликов. Короче, думаю Вы поняли, что людей, говорящих о "совке", считаю теми, кто волком выгрыз у себя и стыд и совесть и просто эстетический вкус.

 

 

Хочу поговорить о будущем поэзии.

Вы уверены, что она будет?

Если да, то какой?

 

 

Один румынско-французский мизантроп назвал вой, который, в конце концов, остаётся человеку - лучшим (или высшим?- точно не помню) проявлением лирической поэзии.( Цитирую приблизительно, хотя он же призывал считать такое цитирование саботажем. ) Думаю, ему удалось ответить на оба Ваши вопроса, которые мы именно в таком порядке оба не раз задавали сами себе.

 

 

Последний вопрос, цитируя классика:
 
Что будет с родиной и с нами?

 

Ну, Олег, классикам должны отвечать классики.

Думаю, что все, кто живёт категориями родины, должны помнить, что

Наше дело правое. Победа будет за нами.

 

 

 Космос

Мой космос меньше дворика в снегу.
 
Мой дворик меньше, чем крыльцо и дверца.
 
Огромный снег лежит на берегу
 
звенящего и крохотного сердца.
 

 
Когда оно сожмётся от любви,
 
оно уже разжаться не сумеет.
 
Огромный снег идёт в моей крови,
 
огромный снег в руке моей белеет.

 

 

Танцующие диско

 

Встаю с утра и пью Кагор,
 
один, без разговора,
 
потом в окно смотрю на двор
 
и вижу в нём Тагора.
 

 
И он в окно глядит, зубаст
 
и ядовит, как Припять.
 
Он так кричит мне - Пидараст!
 
Не дал Тагору выпить!
 

 
Заныкал от него Кагор,
 
бхават твою налево!
 
За это нет тебе ни гор,
 
ни сельского напева.
 

 
А будут грозы и туман,
 
сплошная Кали-юга,
 
за то, что выпил ты дурман
 
в одно еbло, без друга.
 

 
А друг бы мог тебе прочесть
 
Катха-Упанишаду!
 
- Спасибо, - говорю - за честь.
 
Мне этого не надо.
 

 
Мне надо, чтобы мстил отец,
 
чтоб танцевали диско.
 
Мне нужен горький вкус сердец,
 
хрустящих, как редиска.
 

 
Мне нужен радости парад -
 
танцующее горе.
 
Всё это без Упанишад
 
я нахожу в Кагоре.
 

 
Такая истина нужна,
 
в которой без просвета
 
пропляшет боль, споёт нужда,
 
счастливые при этом.

 

 

Наташе
 

 
Словно лодочку в степи,
 
словно лодочку в тумане,
 
ты немного потерпи
 
соловья в своём кармане.
 

 
Соловья ли, муравья.
 
Речь идёт о "вечерело".
 
Я - есть песня, а не я,
 
не душа я и не тело.
 

 
Только песня, лишь она,
 
но звучащая из ночи,
 
из сияющего дна,
 
где в глазницах плачут очи -
 

 
не глаза, не бугорки.
 
Степь и лодка, лодка, травы.
 
Травы сладкие горьки,
 
травы сладкие - отравы.
 

 
Лодку я отправлю в путь.
 
Лодка тронет травы. Песня!
 
Травы, травы. Значит, будь.
 
Будь-умри. Умри-воскресни!
 

 
Очень красное вино.
 
Ранний вечер. Связь. Трава ли?
 
Степь ли? Или всё равно?
 
Ранний вечер, лязг трамвая.
 

 
В мире музыка цветёт.
 
Соловей поёт, летая.
 
Начинается полёт.
 
Вечер. Воздух. Птичья стая.
 

 
Связь поёт. Мерцает свет
 
над тобой - и дальше, выше.
 
Только связь, а боли нет.
 
Свет, покой, деревья, крыши.

 

 

Офелия

Офелия гибла и пела.
 
Чего ты добился, дурак?
 
Потом- выносящие тело.
 
Потом - только silence и мрак.
 

 
Офелия, небо свинцово
 
и, пачкая светлый родник,
 
прорвался и дела и слова
 
созревшей Европы гнойник.
 

 
Девчонку не сложно ухлопать.
 
А что остаётся взамен?
 
Ложится тяжёлая копоть
 
на тёмные простыни стен.
 

 
Ложится хозяйкой, а значит,
 
коснись - и прилипнет ладонь.
 
Но ту, что по-детскому плачет,
 
ладошкою этой не тронь.
 

 
Она проплывает всё там же,
 
всё тот же мерцающий труп,
 
по датской речушке и даже
 
дворами хрущоб и халуп.

 

 

Песни пропавшей империи

 

1987
 

 
Я - старый китаец пропавшей империи Тан.
 
И белыми нитками шита моя простота,
 
когда по утрам я смотрю на советский стакан
 
и слушаю сельские сводки из радиорта.
 

 
Мой древний халат поистёрт и от времени сер.
 
Сажусь я в автобус и еду смотреть на закат.
 
Последние годы мои где-то в СССР
 
я езжу смотреть на закат, облачившись в халат.
 

 
Я стар, словно рукопись, словно имперский фарфор,
 
и тёмные слёзы бегут по морщинам лица,
 
когда я гляжу из окошка на старенький двор
 
глазами живущего в Североморске юнца.
 

 
Что вижу я там? Там стройбатовцы, дерево, шёлк
 
холодного воздуха всё обернул двадцать раз,
 
и древний Китай, из которого старец ушёл,
 
руками красавиц касается щелочек глаз.

Мадам Бовари

 

Есть особое время тоски.
 
Утром вдохи и выдохи гулки.
 
Напряжённые трутся соски
 
об одежду во время прогулки.
 

 
Скоро в "Ласточку", скоро домой.
 
Доконает бессонница-скука.
 
Оттого и идёшь по прямой,
 
и петляешь, как рваная сука.
 

 
По утрам застилает туман
 
и собор и дома при соборе.
 
Этот город зовётся Руан,
 
переводится - горькое горе.
 

 
Одуванчики, лето, роса,
 
воздух лёгкий как грех понарошку.
 
Распусти волоса-волоса,
 
приколи изумрудную брошку.
 

 
Боже мой, я уже не дышу!
 
Голос "Ласточки" скрипом колёсным.
 
Я тебя об одном попрошу -
 
будь со мною прощаньем напрасным.
 

 
Голос "Ласточки", горечь во рту,
 
выплюнь гадость! Горящая сера!
 
Боже мой! Это сердце как ртуть,
 
как чернила и рвота Флобера.
 

 
Что ты скажешь? А что тут сказать?
 
Голос "Ласточки" - стон и проклятье.
 
Мне впадать и впадать и впадать
 
в одиночество, словно в объятье.

 

Пальто

 

По мне, в этом что-то не то -
 сказать, что хожу без пальто.
 
 Со складкою горькой у рта
 обычно хожу без пальта.
 
 И в знобкой моей суете
 идёшь ты в осеннем пальте.
 
 И пуля меня не берёт,
 и жизнь - это всё-таки мёд.
 
 Ты любишь меня без всего,
 поскольку мы оба
того.
 
 И мне наплевать, что потом
 нас бездна укроет пальтом.

 

Хиппари вы мои

 

Моему брату Мише Б-ву
 
 Хиппари вы мои, боже мой!
 Как прибой шелестел в городке.
 Как впечатались пятки в прибой
 ожерельем на белом песке.
 
 Весь народ увлечён ЦСКА.
 Как сыграют они! Как забьют!
 Только где-то на грани виска
 звёзды-пчёлы на небе поют.
 
 Хорошо
вам сегодня в аду?
 Вы ведь плесень? Вы только налёт?
 В незапамятном, братцы, году
 сам Харламов слетает на лёд.
 
 Мы помянем сегодня битлов,
 длинный локон на воздух пустив.
 Нам сыграют Михайлов-Петров
 так, что все мы заплачем, мотив.
 
 Слушай, Джуд! Всё вернё
тся, дружок!
 Гарнизонные хиппи, ура!
 Запевает ледовый рожок.
 Начинается наша игра.
 
 Пол МакКартни, летящий по льду,
 забивает. Закурим косяк.
 Я иду, я пройду, я дойду.
 Этот воздух ещё не иссяк.

Мексика, Иисус

 

Злые лица, коварные лица.
 И кому я здесь, Господи, нужен?
 Начинают крестьяне молиться.
 Подымает полиция ружья.
 
 Грянет залп. И рассеется дымка.
 С выражением страшного счастья
 над телами взмахнёт невидимка
 окровавленным раньше запястьем.

Коканд

 

Я не знал, что умирают люди,
 оттого слепа была печаль.
 Виноград лежит на плоском блюде,
 в чайхане заваривают чай.
 
 Чай медовый, виноград - бедовый.
 Улочки Коканда, пыль, трава.
 И от местной музыки бредовой
 кружится похмельно голова.
 
 Ночью все собаки воют
складно.
 Ночью даже пыль - и та свежа.
 И луна касается прохладно
 лезвием узбекского ножа
 кожи и бухарского халата,
 и далёкой северной страны.
 
 Музыка врывается в палату,
 обезьянкой спрыгнув со струны.
 
 Музыка прекрасна и знакома,
 как прохлада музыка гудит
 
хором всех вечерних насекомых,
 изразцовым солнцем впереди.
 
 Изразец горяч, как лихорадка,
 и суров, как тимуридский суд,
 словно чёрный сгусток крови сладкой,
 как в мозгу взорвавшийся сосуд.

 

 

Птичка-свистулька для Серёжи и Коли

 

С. П. и Н. П.
 
 Дело не в звонкой копейке,
 не в полновесном рубле.
 Брат мой, задаром пропей-ка
 песню аббата Рабле.
 
 Браги нальёшь мне в стакан ты,
 чистой, как слезы, нальёшь.
 Что с нас возьмёшь, мы - ваганты,
 что с нас возьмёшь - молодёжь!
 
 Лёд над Европой
струится
 белой рекой облаков.
 Лёд застывает на лицах
 умников и дураков.
 
 Если замёрзли колодцы,
 реки, озёра, пруды,
 тёмная ночь улыбнётся -
 синее мясо беды.
 
 Холод окажется длинным,
 будет суров он и крут.
 Даже свистульки из глины
 стайкой слетятся на пруд.
 

 Птичку поймаем в ловушку.
 Птичку домой принесём.
 Эту певунью-втирушку
 страшной зимою спасём.
 
 Брови морозные сдвинем,
 высвистим трель ни о чём.
 Холод на облаке-льдине
 вздрогнет за нашим плечом.

 

У вас недостаточно прав для добавления отзывов.

Вверх