Рассказы

Мой папа часто болел. Ещё в детстве, во время отступления нашей армии, он попал под обстрел — осколок снаряда навсегда остался у него в ноге. Потом добавились боли, язва желудка (может, от тревог да переживаний), и в какой-то момент родители уехали лечиться в областную больницу — в фантастический, почти мифический город с морем. В Одессу. А меня, пятилетнюю, оставили у соседей, потом забрала родственница — и увезла в районный городок, где день и ночь грохотала железная дорога.

Крольчиха рвала на себе мех, стучала задними ногами, словно хотела пробить пол клетки. — Не бойся, — шептала я, просовывая ей в клетку веточки вербы. Её розовый живот, обнажённый под шерстью, вздымался часто-часто. Так дышат перед чудом. Или перед болью. Она смотрела на меня сквозь прутья — её глаза мерцали, как два крошечных месяца. И я вдруг подумала: как она, такая маленькая, умеет защищать?

В нашей местности зимы обычно стесняются снега — сыплют его робко, будто извиняются. Бывало, и на санках не покатаешься, и на лёд не станешь. Но та зима взялась всерьёз: сугробы вросли в землю по колено, а весна, словно застенчивая невеста, всё откладывала свой приход. Пока однажды не хлынула талыми водами, смывая зимнее упрямство.

Посиделки редко обходились без песен. Они лились, как речка за огородом: то весело журчали, то разливались широкой неукротимой волной — связывая поколения, судьбы и даже тех, кто давно ушёл, оставив след в чьей-то интонации. Каждое застолье — будь то праздник урожая, именины или просто вечер после трудового дня — неизменно завершалось одним вопросом: — Выводи! Как это — без песен?

Одной из главных забот сельского жителя летом был ремонт печей. Кто не знал наших селений в те времена, не поймёт, насколько это было важно — холода наступали неожиданно. И в каждом дворе — на остановке, в кузове старого «газона» по пути на прополку, у калитки или колодца — звучало одно и то же: — Надо спросить Варивона, когда он сможет. Ему не звонили — где уж там, один телефон на весь сельсовет, да и тот в основном для междугородних. К Варивону ходили. Как к мудрому старцу, знающему, как сделать зиму теплой.

В селе, где время текло, как мёд из перевернутой банки — медленно, сладко и с чувством неизбежности, — жили два Анатолия. Они родились в один год, женились в одну осень, и даже дети у них появились почти одновременно: девочка и мальчик Лёня. Девочка стояла у стены своего дома и ждала звёзды. Скоро наступит сумрак, они появятся — и придёт понимание, как жить дальше. "Завтра пойдём на похороны, Лёни больше нет с нами" — слова мамы ударили, как обухом по голове. Верить не хотелось этим словам — "нет с нами". Ведь с нами остаются не только те, кого мы видим в эту минуту...

Нас было три товарища - Булкин, Михальчук и Федосов. Мы знали друг друга ещё по школе. И в вуз пошли вместе на исторический факультет. Почему на исторический? Туда было проще поступить. Вот мы и поступили. Историю мы не любили. Зато обожали вино и девушек. Милашки вокруг нас роились всегда, а вино имело свойство заканчиваться. И вот как-то в сентябре сидим мы на скамеечке в вузовском парке, и "соображаем" - где нам взять денег, чтобы купить прекрасный студенческий напиток. -У Аннушки давайте займем. Она к Булкину слабость питает. Он потом "отработает". -Да никогда. Она страшна, как атомная война. -Можешь не отрабатывать. Но занять для общества надо. -Мы ей уже должны. Вариант так себе.

Это было ещё до войны. Я приехал в город детства, в надежде найти своих прежних товарищей. Но оказалось, что почти все они мертвые от водки, по могилкам спрятались. Из детства жив только Колька Сухов, который пьян каждый день. Ещё Вадя, он запойный. А также Юрок, кодированный. А больше - никого и нет. И вот сидим мы с Колькой Суховым на лавочке подле его дома. Он потягивает пивко и счастливится. -Олежа, друг! Как же я рад, что ты нашелся! Где же ты был 27 лет? -Жил. -Я же совсем один остался. Всех ребят похоронил - и братьев Львовых, и Провоторова, и Сашена, и Седого...-длинный список потерь и поражений. Дыра в моей душе безразмерная, которую я все пытаюсь бухарой залить.