Works

Грезились черные чайки Белым мирам. Время сочилось ночами Пеплом из ран. Над пересохшим колодцем Плакал старик. Память змеилась полоской Смятой зари.

Я отворю знакомую калитку.Неторопливо лепестки летят,Лучи дрожат, как золотые нитки…Покой и нега, тишина и лад…Флюиды счастья в воздухе разлиты,Медовый запах необычных строф…Всё это – суть мелодии забытой…(Цвети, мой сад, не зная катастроф!..)Весна необратима и фатальна.Цветущий сад волнуется со мной,Шумит себе тихонько, беспечально,И увлекает ласковой волной…

- Продлись холодная зима И тьма февральской долгой ночи! Улыбки, праздничность весны

На забытом полустанке прозорливая цыганка нагадала жить до боли, до - в душе последних колик, до - усталости в коленях,

В феврале – в канун безумной ночи снег не таял под твоим окном и следы нелепых многоточий отмерял дежурный метроном…

Благослови меня, печаль… Я ждал усталости в ответе на свой вопрос и не заметил, что мне молчания не жаль.

Дуракам, а не дорогам иногда поверить проще. Ты когда-нибудь вернёшься, а меня не будет дома. Растеряешься и, может, простоишь всю ночь в подъезде. Скажет кто-то из соседей: "Не живёт такая больше…" Позвонишь друзьям-знакомым... А потом поедешь к морю, и зальёшь печаль и горе, будто я ушла к другому. Да, ушла. "Другой" – паромщик, друг печального Харона. Ты когда-нибудь вернёшься, а меня не будет дома.

Я почти забытый и заброшенный, что-то слезы катят, как горошины, а весна за окнами - тягучая, ты, весна, меня уже замучила. И ручьи в снегах лежат замерзшие,

Девочка из осени – с проседью, с проседью: ей семью забросить бы и сбежать, и лежать в ромашковом

Птицы – на юг, на юг через Полярный круг… Северный ветер застанет врасплох: он им и царь, он и Бог… Стоит закрыть глаза, -