Перейти к содержанию

Барковщина в эпоху хостингов: „Попаня ПрекраснаЯ“ как документ сетевой словесности (Как Герд Бергфлет невольно благословил „Анальные граффитИ“: рецензия‑парадокс)

Автор: · November 19, 2026

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые цитируют. А есть «Попаня ПрекраснаЯ» Анального ЛоцмЭна — текст, который не читают, а обнаруживают, как находят в чулке бабушкин билет на лотерею «Спринт-и-Сюрприз»: непонятно, откуда взялся, выбросить жалко, рассказать знакомым обязательно.
Начнём с имени, потому что имя здесь — уже манифест. «Анальный ЛоцмЭн» с наглой заглавной буквой посередине — это ещё не всё: у автора в запасе целый трупповый список — Глубокий Философ, Пират Любви, Дядя Женя, Всегда Восставший. В старой непечатной традиции аноним был жанровым условием: похабщина не имела права на биографию. ЛоцмЭн нашёл гениально простое решение — не скрываться, а множиться. Читатель, который хочет понять, кто автор, получает вместо человека целый маскарад.
Но первый сюрприз поджидает раньше имени автора — в эпиграфе. «В сегодняшнем укрощённом мире бунт заключается уже в страстной жизни», — подписано: Герд Бергфлет. И это не апокриф, как твеновская цитата про перпендикуляр, и не косметика, как Лоуренс: Бергфлет — реальный немецкий философ, переводчик и издатель Жоржа Батая, автор «Теории расточительства» и «Общей теории восстания», человек, писавший о закате цивилизации и восстании природы против производственного безумия. Выбор идеален до смешного: у Батая и его наследника эротика — не развлечение, а расточительство, выход за пределы рассудка, возвращение телу законного места. То есть ЛоцмЭн повесил на ворота своей поэмы не просто громкое имя, а имя, которое буквально узаконило похабщину как философию. Готовое разрешение на весь дальнейший текст, выданное авторитетом, у которого спрашивать ничего не пришлось.
И текст этим разрешением немедленно пользуется. Формально перед нами «поэма», фактически — сборник автономных миниатюр, которые автор скромно окрестил «поп-гербарием». Это честнее любого шестисотстраничного романа: ЛоцмЭн не притворяется, что у него есть сюжет. У него есть интонация, и она — таран. Сказочный заголовок, заимствованный у «Василисы Прекрасной», твёрдый знак в слове «грехЪ», заглавные буквы-яйца внутри слов — всё это стилизация под дореформенную печать, тот самый барковский жест архаикой, которым XVIII век окружал непристойное, намекая на древнюю школу и преемственность. Только теперь выкройка у рамки батайская: дальше по тексту — «Заповедь чёрного хода — Абсолютная свобода», «Попаня — есмь рай на земле», «Фаллос принимай, как Дар Небес». Это чистый батайский словарь — трансгрессия, священное, праздничное тело, — прогнанный через частушку. Рамка легализует содержимое, и в этот раз она скроена не по лекалам Баркова, а по чертежам французского мыслителя. Приём старый, как сама похабщина; исполнение — из нулевых.
И вот тут текст внезапно становится интереснее своих намерений. ЛоцмЭн выдумывает собственную лексику — «попаня», «шармэль», «ракоранс» — и это не поза, а оккупация языкового пространства: пошлому предмету присваивается почти мифологическое имя. Поверх этого натянут церковный регистр, сверху присыпано четверостишиями про мавзолей и вождя — классика низовой политической сатиры, — а лирический герой самоопределяется как «люмпен-интеллигент»: человек, у которого Батай в голове (ну, через Бергфлета) и авгиевы конюшни в биографии. Фольклорный сказ, литургия, политсатира и философский бунт соседствуют так бесцеремонно, что на третьей странице перестаёшь удивляться и начинаешь увлекаться. В этой свалке сакрального, политического и плотского — всё содержание текста; сюжета там нет и не было. Афоризмы — здесь его ниша и, честно говоря, его лучший жанр. Ритмически они выверены: «Сексуальный рай и ад / Познаются через зад! / И безгрешные святые — / Тоже изредка грешат!» — это анапест, рифмы ровные, фольклорная мораль на месте. А «Инстинкты драпируя в поэтичность / Хочу в тебе я женщину, не личность!» — это, между прочим, готовая его собственная поэтическая декларация, спрятанная в афоризм: он сам признаёт, что его «поэтичность» — драпировка на инстинкте. И вот тут он искренен.
Слабое звено очевидно и не прячется: стих. Рифмы уровня «мадам — не дам» и «киска — колбасы» приехали прямиком из частушки и армейского фольклора. На длинной дистанции это утомляет — но ЛоцмЭн и не бежит марафон. Его оружие — ударная точка: афоризм, каламбур, фраза-пощёчина. Отдельные строчки у него безошибочно точны, и именно они уходят в народ цитатами, а не строфами. Это поэзия настенных надписей, что, собственно, без лукавства зашито в подзаголовок: граффити и есть граффити, а не роман.
А вот что надо отдать ЛоцмЭну — так это жанровую честность. «Анальные граффити» — не поза, а расчётливая капитуляция перед материалом: автор заранее отказывается от претензии на связную поэму. Граффити — значит спонтанное, уличное, не вылизанное. Гербарий — значит собрание автономных «листков», а не повествование. Это решение честнее, чем героически тянуть длинную форму, которую материал не выдержал бы.
Теперь — то, ради чего мы вообще позвали Бергфлета. Смотрим на поэму через его призму, и курьёз начинает гудеть: а что, если это и есть восстание?
Во-первых, «расточительство». У Батая и Бергфлета высший принцип — безвозвратная трата энергии в празднике, «внутренняя роскошь», превосходство расточительства над накоплением. У ЛоцмЭна весь текст — гимн телесному излишеству, попаня как праздник, как «рай на земле» — то есть ровно то сакральное расточительство, которое производственное безумие сделало табу. Автор, не читавший, скорее всего, Бергфлета внимательнее эпиграфа, воспроизводит его словарь почти дословно: заповедь, рай, дар, абсолютная свобода. Батайский концепт, прогнанный через частушку, — а концепт не портится, только обрастает частушечным языком.Во-вторых, «невозможный жест». Восстающий у Бергфлета обязан знать, что его действие рационально неоправдываемо — и именно это делает его необходимым. А теперь статистика: 318 посетителей в год, ноль отзывов, один читатель на LiveLib. Поэма, которую никто не читает, о которой никто не просил, затраты на которую никак не окупятся, — это идеально «невозможный жест» по определению. ЛоцмЭн и Бергфлет совпадают здесь с точностью до запятой: не потому, что один воспроизвёл другого, а потому, что и теория, и текст выросли из одной почвы — из убеждения, что акт, не обещающий ни награды, ни признания, единственно подлинный. Только у философа это метафизика, а у поэта — жизненная ситуация, описанная им самим с апломбом, равным которому в литературе найти трудно.
И в-третьих — самое остроумное. Бергфлет писал о восстании природы против технократии, о закате цивилизации, о «смертельной высоте». ЛоцмЭн в ответ выпустил «анальные граффити». Идея трансгрессии — выхода за запрет, возвращения телу законного места, — деградировала по инстанциям до последнего носителя и там оформилась в четверостишия про «шевели окорочком». Это не кощунство над концептом. Это судьба любого концепта, когда он попадает в низовую словесность: он не отменяется, а опускается до той единственной формы, в которой ещё живёт непечатная традиция. Высокая теория всегда заканчивается надписью на заборе — и это, кажется, и есть её честный финал.
Ирония, впрочем, безжалостна к обеим сторонам этой сделки. Бергфлет, всерьёз писавший о восстании природы и закате техногенной цивилизации, вряд ли мечтал стать вывеской для строк про «шевели окорочком». Но его собственная теория — а он как раз утверждал, что подлинное восстание не политическое, а антропологическое — оправдывает случившееся лучше любого литературного критика: ЛоцмЭн исполнил «Общую теорию восстания» в единственном жанре, где её ещё можно было исполнить, — в непечатном. Такого послушания своему эпиграфу не демонстрировал почти ни один автор русской словесности.
Итог такой: как поэзия — крепкий самодеятельный эпатаж с проблесками настоящего остроумия. Как документ — золото. Это живой экспонат того, как русская непристойная словесность мигрировала с пергамента на хостинг, не поменяв ни одного приёма: громкий псевдоним вместо легализации, апокрифические цитаты вместо цензуры, архаика вместо оправдания — и, как выяснилось, для солидности теперь ещё и французская философская база, доведённая до русского сельского уровня. XVIII век, Париж шестидесятых и рунет нулевых встречаются на этих страницах в упор и, кажется, остаются довольны друг другом.

Ноябрь 2026

Оценка произведения

Средняя оценка: 0 (0)

Войдите, чтобы поставить оценку

Другие произведения автора

От Ивана Баркова до Анального ЛоцмЭна: дерзкий литературный жест

· November 16, 2026

­­­­­­­­ АНАЛЬНЫЕ ГРАФФИТИ (Булки и коряги) На самом деле за этим словосочетанием не скрывается какой-то особый вид уличного искусства или реальный рисунок на теле. Так называют поэму «Попаня ПрекраснаЯ» — её автор взял псевдоним «Анальный Лоцмэн» и в 2010 году выпустил текст с подзаголовком «Анальные граффити».

Комментарии

Оставить комментарий

Your email address will not be published. Required fields are marked *