Люди бьются за место под солнцем.
Им не нравится зябнуть в тени.
Я об этом беседовал с горцем,
Он сказал мне:"С вершины взгляни
И увидишь на фоне заката
Всю бессмысленность этой возни.
Уступи свое место брату.
Лезь на гору, не бойся, дерзни.
Там не нужно ни денег, ни славы, -
С этим грузом погибнешь в горах.
Ты в низине оставь свои нравы,
Мертвецам - их могилы и прах.
Под горой соберутся шакалы:
Не сорвешься ль на ужин им вдруг.
Вверх смотри! Укрощаются скалы
Толькой волей да цепкостью рук.
Ты сотрешь до костей свою мякоть,
А что делать? - Тут выбора нет. 
Эверест не московская слякоть
Зазевался - прощай белый свет.
Там для слабости нет оправданий,
Очень скоро от тяжести дум,
От забот и от глупых мечтаний
Свежий ветер проветрит твой ум
Ты повиснешь над бездной глубокой.
С полдороги назад не смотри.
Здесь спасет только мысль о высоком
Глянешь вниз - все, конец пути.
Вероятней всего ты сорвешься,
Мало шансов к вершине взойти.
И на то, что ты к ней доберешься
Я б поставил один к десяти.
Я, приятель, тебя не пугаю,
Но движение вверх - вечный риск.
Иль шакалью собой вскормишь стаю,
Или каменный тот обелиск
Ощутишь под своими ногами:
Пред тобою весь солнечный свет.
Для восставшего над облаками
Тени призрачной более нет.
Там, в горах, мы продолжим беседу,
Может, ты доберешься, как знать.
Мы отпразднуем вместе победу
Над судьбою. Я буду ждать.
Даже самая смелая птица
Не летала еще в тех краях,
Может видеть, как высь золотится,
Лишь убивший желанья и страх...
Возбужденный красивым рассказом,
Я уж мысленно на гору лез,
Размечтался и как-то не сразу
вдруг заметил, что горец исчез.
С кем я только что вел разговоры?
Что за чушь? Что за бред?Что за вздор? -
Только что предо мной были горы,
А теперь нет ни горца, ни гор.
Где ж они? Иль приснилось мне, это?
Я напрасно крутил головой,
Крикнул:"Эй!" - не дождался ответа
И в раздумьях вернулся домой.

Зажигая свечу, наполняю пространство я тайной.
И запомнить хочу этот танец теней неслучайный.
Моих мыслей игра создает круговые движенья.
Где победа моя, там всегда будет и пораженье.

Вечный замкнутый круг, сотканный из дуальности мира.
Это сцена, мой друг, где толпа выбирает кумира.
Оглянись... за чертой, много мест еще в зрительном зале
Мы увидим с тобой все, что тени для нас разыграли...

мелодекламация Ирина Чебанова http://www.chitalnya.ru/work/874837/

А я люблю дождей осенних мглу,
Опавших листьев шёпот под ногами…
Октябрь вышивальную иглу
Воткнёт и уберёт тюки с холстами
До следующих рукоделий майских,
Покой и свежесть разбелённых красок,
Что в равновесие приводят всякий раз,
Чаруют взгляд усталый без прикрас.
А я люблю прощальный гомон птиц
Под окнами в промокших тёмных вишнях,
И редкий луч, как взгляд из-под ресниц -
Его, как зеркала, гоняют крыши
Дождями вымытые до слепого блеска…
И нет в пейзаже летнего бурлеска,
Но так тепло на сердце, и печаль
Не бьёт, не ранит, как тугая сталь –
Несёт в ладонях неги и покоя
Туда, где вместе те смешные двое…

09.2012 г.

Старое фото. Время на нем остановилось и донесло до наших дней один миг из жизни этих людей. Миг спокойной жизни, полной надежд.
Для читателя это просто ещё одно чёрно-белое фото, но если я расскажу историю этой семьи, быть может, вы по другому, вглядитесь в их лица.

Жили они в селе Киселёвка Херсонской области. Глава семьи, Пётр Лянзберг, от своего отца перенял любовь к земле и труду. Его отец, Михал Лянзберг, всегда стремился иметь земли побольше. В селе его прозвали «дед нужда».
Из-за того, что когда его спрашивали.
- Михал, как жизнь?
Он тяжело вздыхал и отвечал.
- Ох, нужда замучила… Землицы ещё бы хоть немного.
- Куда тебе ещё? У тебя и так тридцать десятин!
- Землицы много не бывает,- отвечал он с улыбкой.
Привыкший к физическому труду, он и в старости не мог сидеть на месте. Еле передвигаясь по дому, шаркая ногами, он шёл в мастерскую и целыми днями там что-то строгал, стучал, пилил.
Соседи спрашивали.
- Михал, что ты всё там стучишь? Мастеришь что?
- Хоромы себе делаю дубовые, ни у кого таких не будет.
- Гроб что ли? – изумлялись они. – Побойся Бога, живи ещё, Михал!
- Дак, я помирать и не собираюсь, куда спешить? Мне ещё узоры вырезать, шлифовать, ого, сколько работы!
Больше года вырезал узоры на своём гробе Михал, а, как закончил, так и помер тихо.


Пётр построил большой светлый дом с просторными комнатами. Как же, ведь он всегда мечтал о большой семье. Жена его, Мария, спокойная женщина с добрыми глазами, всегда поддерживала мужа. Со временем дом наполнился детским смехом. Почти каждый год семья ждала пополнения. Пётр, трудолюбивый, хозяйственный, сам обрабатывал свою землю. Заработанные деньги не жалел на образование детей. Так как в Киселёвке проживали в основном поляки, дети учились в польской гимназии. Общительный жизнерадостный, Пётр был всегда душой компании, он играл на баяне, и ни одно мероприятие не проходило без него. Любовь к музыке он передавал и своим детям и даже купил для них пианино – по тем временам это была невиданная роскошь.

Мария качала головой, глядя на своего жизнерадостного мужа.
- Петенька, ты бы поосторожней, не гнал бы, детки ведь малые дома, - причитала она, смотря, как он запрягает пару лошадей в бричку.
- Не в первой! Чай и обгоним! А? Обгоним мы железяку?! – кричал он и ждал сигнала.
Железнодорожная станция Заселье находилась в трёх километрах от села. Подъезжая к станции, паровоз давал гудок, который и был сигналом к старту. Услышав сигнал, Пётр тут же выезжал на проселочную дорогу вдоль железнодорожного полотна, из всех сил погоняя лошадей.
В селе это было целое событие. Люди выбегали из домов, поднимались на пригорок и наблюдали, обгонит Пётр паровоз или нет.
- Перегонит! Ещё немного осталось.
- Нет слабо, не обгонит, нет.
- Подожди сейчас, сейчас…


Когда же в 1929 году проводилась коллективизация, Пётр одним из первых вступил в колхоз.Его назначили бригадиром.
Он верил в доброе светлое будущее. И всё повторял.
- Жаль батя не дожил, он всё хотел землицы побольше, а теперь вся земля наша! Вся общая! Да мы теперь такое будущее построим для наших детей!!
Мария плакала и убивалась от горя, когда уводили коров, лошадей и всю остальную живность.
Он её успокаивал.
- Что ты, Маричка, не плачь, теперь у нас всё общее, как ты не поймёшь глупая, радоваться надо!

А в 1931 году из города приехали люди в форме. Они долго ходили по селу, смотрели колхозное хозяйство. Затем собрали всех в клубе на собрание.
С трибуны выступил председатель Егор Захарович. Трясущимися руками он налил себе стакан воды, выпил и начал.
- Товарищи! Все вы знаете, как мы тяжело трудимся на благо Родины, но в тоже время среди нас остались ещё люди, которые держатся за пережитки прошлого. Партия поставила нам задачу выявить кулацкий элемент и их прихвостней!! - кричал он, поглядывая в сторону людей из города. Те сидели с каменными лицами.
- Так вот, - продолжил он,- кто из вас может назвать таких?
В зале воцарилась тишина. Люди боялись пошевелиться. Дело в том, что в селе практически все были связаны родством. В семьях было по шесть- восемь детей. А у Поплавских вообще было шестнадцать дочерей, которые подрастая, выходили замуж за своих односельчан. Теперь же нужно было называть кого-то из своих.
- Хорошо… Я смотрю никто не хочет проявлять инициативу, -сказал Егор Захарович.
- Почему же никто, - послышался хриплый голос вечно подвыпившего Коли Бобенко, - все давно поняли кто у нас кулачара!
Он отдёрнул руку жены и продолжил.
- Да, да и пианина и баян и барахло разное, даже болонка имеется у Петьки Лянзберга.
Люди в форме оживились, закачали головами. Председатель сразу выкрикнул, - Голосуем товарищи! – и первый поднял руку.
Несмело, поглядывая друг на друга, люди поднимали руки.
- Хорошо, товарищи. Единогласно! Теперь продолжим по списку, Скрицкие! Вишняковские!! – кричал он с трибуны. Люди с замиранием слушали новые фамилии, боясь услышать свою, и с тяжёлым сердцем поднимали руки…


В дом вошли люди в форме они стали спокойно оценивать имущество…
- Так, пианино в школу и баян туда же, что тут ещё, глобус и стол дубовый тоже в школу.
Плакали дети, голосила Мария, только Пётр стоял с бледным неподвижным лицом. Он теребил в руках шапку и молчал.
- А вы что стали?Собирайтесь, можете взять только одежду, всё остальное у вас конфискуется, через несколько дней вас проведут на станцию Заселье.
- Куда? Зачем? За что? – кричала Мария, пытаясь перекричать плач детей.
- В Сибирь, красавица, в Сибирь, теперь там будете наслаждаться жизнью,- сказал молодой комиссар с насмешкой.
- Всё пошли!
Их стали толкать, выгоняя на двор.
- Куда же нам с детками на мороз? – спросила Марья.
- В свинарнике переночуете, там вам и место! Коля! Коля Бобенко, иди сюда, будешь их сторожить. Смотри, сбегут – пристрелю!

Всю ночь в селе слышались крики – людей выгоняли из домов, женщины и дети рыдали. На телеги грузили зерно, выгребая всё до последнего зёрнышка. Забрали даже колхозное зерно.

Ночью сильный студёный ветер продувал дощатый сарай. Дети жались друг к другу, пытаясь хоть немного согреться.
Пётр сидел неподвижно.
- Петенька, как же так? Что мы им сделали? Всё хозяйство отдали, землю, скотину… За что? – она посмотрела на него и замерла.
- Что cтобой, родной мой? – кинулась она к мужу.
По его щекам лились слёзы, он хрипел и с трудом дышал.
- Помогите! Человеку плохо!! Помогите!!! – она кричала и колотила в запертую дверь. – Сейчас, потерпи Петенька, потерпи родной.
-Коля! Коля, открой!! – кричала она. Но её никто не слышал. Коля Бобенко, проверив надёжность засова, выпил и уснул в их же доме.

Утром, когда открыли дверь свинарника, на полу лежало застывшее тело Петра.
- Завести на время в дом, пусть отогреются, а то все дуба дадут. Будем решать, что с ними делать, - сказал комиссар.

Так как глава семьи умер, было решено отправку в Сибирь пока отложить. Марии с детьми разрешили пожить в свинарнике. Она оказалась в ужасном положении: потеряв мужа, осталась одна с девятью детьми. Старшему Станиславу было тогда пятнадцать, за ним Тина тринадцати лет, Франчишек, Ольга, Анна, Павел, Иосиф, София и годовалый Петенька.

В селе начался голод. Люди доедали последние крохи.

От голода малыши опухли и всё время плакали. Мария пыталась найти хоть какое-то пропитание. От отчаянья она решилась пойти к председателю. Мария плакала и умоляла ей помочь.
- Что? – возмутился он. – У меня люди умирают от голода, а я буду кулацким ублюдкам помогать! Пошла вон отсюда!!
Рыдая, она выбежала от него, не зная, что ей делать.
А ночью под снегом рыла землю в поле, в надежде найти опавшее зерно. Ей даже удалось отыскать несколько почерневших колосков. С ними её и поймали…
Колоски отобрали, объявив её врагом народа. Но так как в селе свирепствовал голод, отпустили со словами: « Иди, всё равно сдохнешь».

Старшие дети Станислав и Тина, чтоб не умереть подались в город. Ночью, боясь как бы их не поймали, они разошлись в разные стороны. Станислав подался в Николаев, а Тина в Херсон.
Станислав устроился на завод. Смышлёный, грамотный парень он смог добиться там уважения, не смотря на то, что поляк и сын врага народа.

Тина устроилась прислугой в семью инженера. В его доме она выполняла всю домашнюю работу. Он платил ей жильём и едой. Тина откладывала для мамы и малышей еду, сушила хлебные корочки.

Наконец, она что-то собрала и в выходной день приехала в Киселёвку.
С тревогой подошла к свинарнику, открыла дверь и ощутила запах смерти…
На полу лежал распухший, мёртвый Франчишек, возле него на коленях стоял маленький Иосиф. Он дёргал Франчишека за ногу и слабым голоском просил, - Пошли, поиграем, ну же, пошли играть.
Тина прошла вглубь сарая. В самом углу на соломе лежала мертвая Мария, она обнимала холодное тельце Ольги. Боль и мука исказили её застывшее лицо. Рядом в разных позах лежали тела Софии, Анны и Павла. Петенька лежал сверху на матери и жадно сосал грудь, пытаясь выдавить из неё хоть каплю…
Тина выпустила на пол узелок с хлебными корочками…

Люди умирали массово. По улице, скрипя колёсами, медленно ехала телега до верха заполненная опухшими трупами людей. Тина укрыла Иосифа одеялом, подняла узелок и дала его малышу.
- На, держи, я сейчас приду, - сказала она и вышла.
Заплаканная худенькая девчушка подбежала к телеге и попросила людей забрать мать и малышей, чтоб похоронить их.
Когда она вернулась, Иосиф был мертв, ни одеяла, ни узелка рядом уже не было…


Маленького Петю забрали в детский приют, который организовали в Киселёвке. Прошло несколько лет, голод закончился. К нему иногда приходила родственница, тётя Фильцианна. Приносила гостинцы, гладила малыша по кудрявой головке. Однажды когда она уходила, Петенька кинулся ей в ноги, обхватил их своими маленькими ручками и заплакал,- Тётенька заберите меня, пожалуйста! И она не смогла оставить его в приюте, взяв на воспитание к себе.


Из большой, дружной семьи выжило только трое : Тина, Станислав и мой дедушка Петя.

Спасибо, Вам, что прочитали эту историю. Смотрю на фото, плачу и повторяю.
- Хочу, чтобы помнили…

 Окутан тайной замок Фонтенбло,
Фонтан Дианы, лес... и я, Смотритель -
Не призраков великих повелитель,
А друг и собеседник. Я - стекло
Зеркальное, я только отражаю
Минувшего события и таю
При ярком свете солнечного дня.
Есть время, так послушайте меня!..

 I.Вступление.

Вокзальчик Fontainebleau Avon.
Апрель. Rue Grande. Сияющее солнце.
Meusieu в панаме пьёт двойной Бурбон,
Осматривая улицу в оконце
Премилой brasserie. Гуляет люд
Беспечный праздный – немцы и японцы.
Им тоже нравится Avon, rue Grande и солнце,
И устриц здесь приличных подают!


«Belle de Quiberon» - приятный вкус ореха,
Одна к одной, растут на глубине…
Чуть оттенить изысканный в вине
Вкус этих устриц - тонкий вкус успеха,
Ну, например, в Шабли или Мерсо!
Лимонный сок по капле добавляя
И перец свежемолотый… Руссо
Сказал однажды: «Это створки рая!»
Озёра Корсики… "Нустрале ди Диана" –
Прекрасна, если б не было изъяна,
Вернее недостатка – не «зевает»,
Иначе, створок устрица не открывает,
Транспортировка их затруднена,
Но как прекрасна и чиста она!
С шампанским «Брют» её вкуснее нет -
Простора, моря, радости букет!
Чтобы на нёбе радость быстро не погасла -
С кусочком хлеба и солёным маслом!

La Fine de Claires со знаком Label Rouge –
Одна из лучших фермерских, что в клерах
Растут... Так вот, после премьеры
Mam'zelle Nitouche в Thеаtre des Variеtеs
Их сам Эрве объелся на банкете,
Да так, что в номере валялся до рассвета,
Обняв…ну, что вы! Раньше не было бидэ…

«Marene», «Belon», «Bousige» или «Gravette» –
Каких здесь чаровниц, представьте, нет!
На блюде с колотым их принесут Вам льдом
Раскрытыми, но с устричным ножом,
Чтоб мясо отделить от светлых створок.
Ну, приступайте, каждый миг здесь дорог!
Затем бокал сухого Мюскаде!
И вы воскликните – Да! Отрекаюсь
От прошлых моих знаний о еде!..
Открою тайну – снобы их едят
С картофелем горячим и икрой…
Конечно чёрной, а ещё какой?!
Хоть вкус теряется… но снобы, что с них взять.
Позволить могут всё, на то и знать!
Американцы, грубоват народ! –
У них всё только с кетчупом идёт.
Ну, правда, дань изыскам отдают –
И сыр «Рокфор» им к устрицам несут.
Есть устрицы - старинная игра!
Одни на тост выкладывают фуа-гра
И заедают устриц йодный вкус,
Другие – странные же люди! На прикус
Берут сосиски – говорят они
Лишь улучшают вкус волшебный устриц.
Должно быть русские! Pardone, такие пни!..
Ментальность русских - дух противоречия!
В забавах, играх - бьются до увечья,
На рати - воинов страшнее Чингиз-Хана!
А между войнами и играми, вот странно! -
Спят на печи иль лаптем суп едят,
Капустный... Как-то раз подслушал -
От скуки ходят все на медведЯ!
Вот ужас-то, спаси Мадонна души их!..

II. Филип IV красивый

музыка и исполнение Артур Кайтмазов

идея и монтаж Антон Деникин

прошу прощения за качество видеоряда, кадров с большим разрешением в сети нет.

Менять на переправе седока?

А что? Ужо неволя пуще лени.

Тут вырос Он, прищурился слегка,

представился:

                      - Я вождь, Владимир Ленин.

Про жизнь спросил и я ему поверил.

Простой, неужто всё же из господ?

Волнуясь, я последовал примеру

и вымолвил:

                       - Безграмотный Народ.

Как Обнял. И ну сразу в оборот,

Вся власть - тебе, я ж соглашусь на славу.

мы с ним к рукам прибрали пулемёт

и совратили спящую державу.

- Ура! - картавя, бурно кайфовал он,

потом сказал мне:

                          - Ты - мужик, пацан!

И помни - эволюции начало

всегда есть революция конца! 

Лина освободилась из тюрьмы. Тюрьмой была вся её прожитая жизнь.
Она говорит:
- Всю жизнь меня окружали инвалиды, убогие, больные, калечные, а я жила их понятиями, потому что других не знала.

- Ну, какие ещё тебя уроды окружали, ведь мама в тебе души не чаяла, всю жизнь тебе посвятила!

- С мамы-то всё и началось! Она у меня была, царство ей небесное, с изуродованным лицом. В детстве собака покусала. Моё появление было нежеланным. Покрыто мраком и тайной. Родилась я семимесячная, худенькая, синюшная, с гнойными глазами. Подозреваю, что до самого последнего момента меня « вытравляли». Бабка нянчилась, мать вкалывала на швейной фабрике. Вроде бы любили, но выражения « говно собачье», « сураза», «нам анжинерами не бывать» - принижали, заставляли мыслить уничижительно. А я была хорошенькая и умненькая. Все это видели. Хвалили. Но мне нельзя было выпячиваться, это внутриутробно заложено было – быть в тени. Как мать. Чтоб не увидели уродство. Ещё во мне воспитывалось понятие о дальнейшей жизни. Найти плюгавенького мужичка, ЗАРЕГИСТРИРОВАТЬСЯ, и жить потихоньку, сводя концы с концами. Видимо, это тоже внутриутробно усвоилось от матери. И я никогда не выделяла красивых видных парней, всегда присматривалась к страшненьким, неказистеньким, слабеньким. И первая любовь была – инвалид второй группы, тридцатидвухлетний туберкулёзного вида человек.

-Лина, ты ведь утрируешь всё!

- Нет, и подруги у меня были: одна спинальница на коляске, вторая с хроническим пиелонефритома, третья алкоголичка. Все уже давно умерли.

- А хорошее-то что-то было у тебя в жизни?

- Да было. И есть. Это я сама.

Чуть качнётся дебаркадер вслед речной волне,
Листья на воде расскажут, что вот-вот сентябрь.
Так сейчас на свете просто и понятно мне!
И горит звездой над жизнью пристани фонарь...

Вот матрос положит сходни и опустит цепь,
Руку мне подаст в мозолях, поднимусь на борт.
Я не оглянусь запомнить на твоём лице
Тени уходящих к славе боевых когорт.

Я не оглянусь увидеть волчий твой штандарт
И дрожащий подбородок - нет на это сил.
Да не бросят тебя, Цезарь, на пути азарт
И намерений высоких первобытный пыл!

Теснота моих объятий не коснётся плеч,
Теплота моих ладоней бреши не пробьёт
В сомкнутых рядах решений ожиданьем встреч,
Славен будь, великий Цезарь, Бог тебя ведёт!..

Чуть качнётся дебаркадер в приливной волне,
Мой кораблик за опорой скроется моста.
Так добра, так милосердна жизнь моя ко мне,
В сотый раз меня снимая, глупую, с креста...

08.2012