Works

Вот и бездна. Говорю ей : -Ты чего так пасть раскрыла? Что, с тобою не воюют? Лишь лететь?

Давно, еще в 2013 году написался такой стишок. Какие же мелкие тогда были те обиды. Такой вот Paths Divergent - Бывает бывшим агент, И даже интеллигент,

Теорема Каждая жизнь – конечна. Однако, Ни одна Мать

Неписаные правила, житейские руководства и даже философия — всё это в нашей семье издавна закладывалось в пословицах и поговорках. Будто в них шифровалась формула жизни, матрица, в которой всё на своём месте: и добрый совет, и тёплая ирония, и предостережение.

Мой папа часто болел. Ещё в детстве, во время отступления нашей армии, он попал под обстрел — осколок снаряда навсегда остался у него в ноге. Потом добавились боли, язва желудка (может, от тревог да переживаний), и в какой-то момент родители уехали лечиться в областную больницу — в фантастический, почти мифический город с морем. В Одессу. А меня, пятилетнюю, оставили у соседей, потом забрала родственница — и увезла в районный городок, где день и ночь грохотала железная дорога.

Крольчиха рвала на себе мех, стучала задними ногами, словно хотела пробить пол клетки. — Не бойся, — шептала я, просовывая ей в клетку веточки вербы. Её розовый живот, обнажённый под шерстью, вздымался часто-часто. Так дышат перед чудом. Или перед болью. Она смотрела на меня сквозь прутья — её глаза мерцали, как два крошечных месяца. И я вдруг подумала: как она, такая маленькая, умеет защищать?

Мир, разделённый на дворы-колодцы,Где лёд в апреле начинал колотьсяНа серые, солёные караты.Глядели неба хмурого квадраты.Подъезд, квартира, двери, домочадцы.Как мне до них хотелось достучаться...Июньской ночи строгим школьным меломГрядущее чертила неумело.

Мы верили, что память станет броней. Что пепел Хатыни и стоны Бабьего Яра, кровь миллионов отольются в щит, который не пробьёт забвение. Мы думали: человечество выжгло фашизм калёным железом — чтобы даже тень его не посмела упасть на новые поколения. Слово «нацизм» должно было стать клеймом, как цифры на руке узника. Вечным предостережением. Но оказалось, удобнее стереть.

У многих так: в детстве отец — почти бог, опора, герой, даже если строгий или молчаливый. В юности — всё ещё любимый, нужный, но уже издалека. А потом, словно невидимая рука перерезает нить, которая казалась вечной. Разрыв — тонкий, внутренний, но ощутимый. Часто это происходит без ссор, без громких слов. Просто жизнь разносит по разным берегам. Мы растем, выбираем свои пути, а они — наши отцы — остаются в своем мире: с их правилами, ожиданиями, болью, о которой молчат. И наступает момент, когда важные слова застревают в горле. Не можешь сказать ты. Не может он. Или оба — и молчание становится стеной.