Ночь обретает значимость,

Если глаза бессонница

Прополоскала начисто,

Вот и к рассвету клонится

Тень ли, струна ли, чёрточка,

В круге до дна размеченном,

Утро утонет прочерком,

Выплывет только к вечеру.

Шторами вздрогнет комната

Дней декабря владычица.

В пропасти заоконные,

Вышагнет электричество.

Говором, гулом, скрипами

Ночь, словно болью мается,

Годы глазами выпиты,

 А сигареты пальцами.

- Останься...
- Но сердце изменой полно.
- Останься...
- Но в сердце безумствует осень.
- Останься... Не бейся в слепое окно -
За ним невозвратность...
- Я падаю... поздно.

- Прости...
- Я шагнула к пробитой стене.
- Прости...
- Я увидела зимние звезды.
Увидела белый, искрящийся снег...
- Прости...
- Я простила... Я замужем... поздно.

В который раз ты плачешь надо мной,
 А я в который раз не умираю -
 Живёхонькой встаю из-под трамвая,
 Назад из бездны восхожу в окно.

 Трехперстием на паперти немтырь
 От живота ко лбу кресты рисует.
 Расстригся и уже рассеян всуе
 В составе полном женский монастырь.

 Топорщится молоденький листок,
 Из осени проделав путь сквозь лето,
 Всё уплывает вспять, как кинолента,
 В начальном кадре с надписью «Ценок»…


 *
 Агония расплавленной души,
 Последнего пристанища рогожа,
 В твоей руке молекулой дрожит
 Зловещая шагреневая кожа.
 Ах, удержать бы тот случайный миг,
 Волос всепоглощающее пламя,
 Той комнаты зашторенной тупик,
 Ту женщину с медовыми руками.
 Но неотступно тянутся глаза
 К шершавости сухой и истонченной,
 К непобедимой облицовке зла,
 К ничтожному клочочку на ладони..
 Простак, фанатик, чёртов фаталист,
  Блядун, романтик, женолиз, повеса,
 Уже проснулся изумрудный лист,
 И солнышко восходит из-за леса!..
 Но тело отделилось от стены
 И медленно спускается на ложе.
 И молоды уста – и холодны:
 Чем холоднее – тем ещё моложе.

 *
 Седая девочка стоит в полоске света
 Держа в руках поблекшие пуанты,
 Прочитано последнее либретто -
 Там было лето,
 О, Мария Санта!
 Фантомной болью истязает ножка,
 Которую отняли этим летом.
 Предзимье затаилось у окошка,
 Ах, оловянный мой солдатик, где ты?
В огонь с тобой мечтает танцовщица
 За руки взявшись, упорхнуть, как птица...

Посвящается городам на постсоветском пространстве,

пережившим такое.

Однажды мой город бомбили,

Однажды вошли в него танки.

В огне и грохочущей пыли

Дома показались с изнанки.

И всё, что, казалось, я знаю

Из фильмов и книг, о войне,

Тогда, за разбитым трамваем,

Вдруг стало понятно вполне.

Как лязгают танки во мраке,

Пылает соляра в реке,

Как трудно подняться в атаку,

Гранату, зажав в кулаке.

Как щёлкают трассеры бодро

По выщербленным кирпичам,

Как страшен разрушенный город,

Как дети в подвале молчат.

Я думал, не будет нам завтра,

Нам не пережить этот день.

Приходит пора динозавров,

Кончается время людей …

Мы стали событьем для мира,

Хоть мира мы малая часть,

Кто слышит! В 6. 34.

Мой город выходит на связь!

Он голосом телеведущей

(весь город в неё был влюблён)

Вещает: теперь и в грядущем

Свершается Армагеддон.

******

Воронки, разбитые крыши,

Поваленные столбы,

Следы, я повсюду их вижу,

Вооружённой борьбы.

Ответ на насилие – сила,

Как памяти раны свежи,

Однажды мой город бомбили

И я это всё пережил.

( из сборника "После зимы" )

Благодушно дразня приматов,
У подъезда курили крысы.
Крыли крыс трехэтажным матом
Две вороны с соседней крыши.

Тараканы крикливой сворой
Из подвалов тащили вещи
На просушку. Клубился воздух
Под балконом весенней взвесью.

Было сладостно мне и горько...
Хоботком попивая плазму,
Я бесцельно глядел на город
Телескопом шестого глаза.

Я глядел в первозданный сумрак,
В зачарованный смог и чуял
Где-то в пятой сердечной сумке,
Той, что жрец называет чушью,

Толкотню возбужденных клеток,
Чуял где-то в подкрылке третьем,
Перетянутом нежной плевой,
Незнакомый, щемящий трепет...

Но - я должен. Увы - я должен.
Санитарные нормы святы...
На мгновение длились дольше
Два десятка белковых связей.

На мгновение позже бластер,
Чудный воздух слегка прожарив,
Подарил Чистоту и Благость
Двум десяткам презренных тварей.

Просветленно дрожали кванты
В телескопе шестого глаза...

Зима из гулких погребов,

С распластанных бетонных плит,

Еще не делает шагов,

Еще не дышит, но глядит:

На город, брошенный луной,

На черствость придорожных дюн.

И в пальцах оживает зной

Под хлёст разворошённых струн.

И свет, подобьем колпака,

Чуть придушил тетрадный лист

И пальцы бьют наверняка,

На миг, опережая мысль.

Секунды тенью на стене.

Паденье изумлённых вод.

Топили мы печаль в вине,

Но всё-таки, - гляди, - плывёт

 По горлу водосточных труб

Последний в эту осень дождь.

Подъезд мой - словно чёрный зуб,

 Окно - как будто медный грош.

У него была маленькая квартирка и большая собака. А у неё - маленький муж и дом – полная чаша.  Она была «деловой колбасой», а Он - автослесарем.  Ей было тридцать пять, а Ему двадцать пять. И ни в жизнь бы им не встретиться - ни той осенью, ни следующей, не перегори какой-то там предохранитель под капотом её «бочки». Как раз напротив именно этого автосервиса.


Её "закатили" на территорию, прямо в лужу. Она сидела в машине – хорошенькая и растерянная,  а Он проходил мимо – чумазый и самоуверенный:

- Вам помочь?

И помог. Денег не взял, а визитку с номером своего мобильного сунул. Она поблагодарила, бросила визитку в бардачок и упылила.  И назавтра же забыла о случившемся. И не вспомнила бы никогда, если бы через пару недель - снова в том же районе,  не сорвала глушитель,  «спрыгивая» с бордюра.

Он глаз не сводил, а Она, как все «деловые колбасы», только и делала, что  разговаривала  по телефону, глядя куда-то мимо, и спрашивала каждые пять минут:

- Долго ещё?

Прозрела, когда дней через десять снова случилась поломка - закипел радиатор, накрылась помпа.  Не задумываясь, поехала к  «знакомому мастеру».

-  Позвоните, когда готово будет. Запишите номер, - и вложила ключи в Его ладонь.  

- Договорились, -  взял и на мгновение сжал Её пальчики, - Думаю, часа через два...

И тут Она услышала вдруг, как понизился тембр Его голоса.   Подняла глаза и… покраснела.



Она приезжала в четверг и воскресение,  в девять утра.  Он просыпался без пятнадцати, смотрел на часы, и начинал считать минуты, потом секунды,  прислушиваясь к каждой  проезжающей мимо машине.  Собака тоже ждала - садилась в кресло и выглядывала в окно,  и стоило только заслышать характерное урчание знакомого "движка", бежала к двери, виляя во всю хвостом. Стук каблучков, щёлк замка, аромат духов...   Улыбаясь и не открывая глаз, Он задыхался от предчувствия.

В антрактах, они пили чай, ели мороженое и болтали – обо всем и ни о чём.
Ровно в пятнадцать тридцать Она уходила. Он вскакивал и проверял - не оставила ли Она ключей в прихожей.

Он жил от воскресенья до четверга, и от четверга до воскресенья.  Она же обводила эти дни красным в еженедельнике, боясь в суете забыть о свидании.

В Новогодние праздники не виделись ни разу. Она уезжала куда-то с мужем. За эти пятнадцать дней Он принял решение пойти в море. Молчал до последнего. Сообщил только накануне вылета на базу.  Это был вторник, и Она не приехала.



Прошло пять лет.  Ни одной даже случайной встречи, ни одного звонка.
За это время Она успела развестись и серьёзно заболеть.  Постепенно поубавилось работы, друзей, и появилось пугающее  количество времени -  бесконечного и бессонного.

Как-то вечером, она подъехала к Его дому. На окнах висели другие занавески. Розовые.
А на следующий день - о, чудо, - Он вдруг позвонил. И приехал. И приезжал потом каждый день - в больницу, пока Ей не сделали операцию, не пошли дела на поправку. А когда Она выписалась, стал приезжать к Ней домой. По четвергам и воскресеньям. К девяти.

Она просыпалась без пятнадцати, смотрела на часы, и начинала считать минуты, потом секунды,  прислушиваясь к каждой проезжающей мимо машине.  Шаги на лестничной клетке, щёлк замка...  Улыбаясь и не открывая глаз, Она задыхалась от предчувствия. 
Ровно в пятнадцать тридцать Он уезжал.  Она вскакивала и проверяла - не оставил ли Он ключей в прихожей.

Через полгода внезапно всё закончилось - Он не приехал ни в четверг, ни в воскресенье. «Значит, так нужно» - подумала Она. 



А через год позвонила женщина и сказала:

- Здравствуйте. Мне нужно вам кое-что отдать. Я – Ольга, жена Сергея.

Дверь открыла молодая красивая женщина. Пригласила войти. 

- Это ваше, -  протянула конверт, -  Не знаю,  почему не выкинула.  Сегодня год, как Сергея не стало. Разбился... Вот, решила вам отдать.

Дома Она распечатала конверт.  Её фотография семилетней давности – когда-то валялась в бардачке той самой «бочки», и письмо на четыре листа: «Стоим у берегов Анголы...   мечтаю  увидеть тебя...   любимая...»


Весенняя влюблённость - что лёгкая простуда, а  вот осенняя...  Осенняя - это  тяжёлое заболевание. Долгий инкубационный период, вялая симптоматика, сложная диагностика. И как следствие – хроническая форма.
Начинается  с пустяка, а через несколько лет - бац - и разрыв сердца.

Синеют яйца от удара,
Они краснеют от отвара,
Они рыжеют от загара,
Они чернеют от пожара...

...
А мысли грешные роятся,
Перетекая в век из века :
Не человек ведь красит яйца,
А яйца красят человека!

Господь, сойди на нашу Рашу
И укажи дорогу к раю!
...Я по привычке яйца крашу
И способы не выбираю.

В отвар макаю без опаски...
Простите грешны мысли Томе!
Короче, братцы, светлой Пасхи!
Христос воскрес! И мир не помер.

За темноту, что прячет наши слёзы,

За то, что ночью всё же светят звёзды,

Когда насквозь пропитан ложью воздух,

За одиночества великую возможность.

За теплый дождь, что так порой нам нужен,

За солнце, что потом сияет в лужах,

За то, что есть, кому тебя послушать,

Когда тоска удавкой стянет душу.

За берег речки и за этот вечер,

За разговор, что наши раны лечит,

За наш костер, а у костра - за встречу.

На закусь приготовив хлеба с луком,

 По полной стопке выпью водки с другом