Девяносто восьмой год. Гуляю с ребёнком в родном дворе. Подходит мужчина. С трудом узнаю в нём соседского мальчишку. Не виделись лет пятнадцать.
- Здравствуйте, - говорит, - Вы из этого дома? – кивает на мой подъезд.
- Да, - отвечаю.
- Помните, Таню с первого этажа? – указывает на моё окно.
- И?..
- Какая была девчонка… – причмокивает, - Первая любовь, знаете ли, как целовались, как целовались...
- Да что вы говорите! И что с ней стало? – интересуюсь.
Мужчина прикурил, вытер слезу – то ли дым попал, то ли вправду слеза печали накатила, и молвит скорбно:
- Умерла в Москве от наркотиков и спида.
- Так ей и надо, - говорю.
Зачем лишать человека таких воспоминаний. С такой любовью говорил обо мне – умершей. Может, эти фантазии – его всё?
Через дорогу от нашего дома огромный немецкий парк. В советские времена там гулять было опасно – на другой стороне парка шла стройка, там работали "штрафбатники". В шести озёрах – то в одном, то в другом - регулярно всплывали трупы. Мелкими мы бегали смотреть на утопленников, а самые смелые даже тыкали палками их фиолетовые головы.
Стройка закончилась, трупов стало меньше, но в кустах завелись дяди в плащах. Все их боялись, а толстая Фрида – соседская девочка - нет. Она садилась на скамеечку и читала книжку, и позади неё – в кустах, появлялся дядя в плаще.
Наверное, мы - жестокие, за это её дразнили, я точно не помню.
Возмужавшую Фриду я встретила в этом же парке - на детской площадке.
У неё сын, у меня сын. Одногодки. Наши мужья - тоже одногодки, чуть в сторонке сидят на одной скамеечке – курят, разговаривают.
Фрида практически не изменилась, только выше стала намного. Я, со своими метр семьдесят пять, если не задирала голову, то разговаривала исключительно с её грудью.
- Надо же, а говорили, что тебя на Бессарабском рынке убили, - удивилась "грудь", - Поймали за руку на краже кошелька и забили до смерти.
Вот это было обидно. Нет, в Киеве, конечно, я бывала неоднократно, но чтоб меня за руку ловили? Никогда и нигде.
- Сказки, - говорю, - Сама видишь – жива-здорова.
- Чудеса, - "сиси" ухмыльнулись, - Только знаешь, горбатого могила исправит. Славик, мы уходим! Мой Санечка не будет играть с ребёнком наркоманки и воровки.
И - кустами, кустами, как слоны в джунгли.
Сын – в ясли, я – устраиваться на работу. Это было самое счастливое время, самое интересное. Я влюблялась в жизнь, а она – в меня.
Абсолютно ни с кем не советуясь, пошла в недвижимость. И угадала. Было тяжело, но я старалась. С первых комиссионных пошла на курсы вождения, через полгода у меня уже было первое "корытце". Вроде, мелочь, но для меня – это была победа. И не над Фридой, и не над коллегами, а над собой.
Фрида тем временем устроила сына в "наши" ясли, и дети оказались в одной группе. Мой ребёнок уже тогда мог за себя постоять, но я всё же подловила "сиси" в раздевалке - во время Новогоднего утренника и, не смотря на свою худобу, оказала давление.
Согласитесь, мой компромат на Фриду, по сравнению с её компроматом на меня – ничто. Пришлось озвучить более жёсткие варианты.
"Сиси" дали честное слово, но обманули.
Оказалось, муж Фриды ходил в моря вместе с мужем моей коллеги – бывшей служащей районной администрации, попавшей под сокращение. Для тех, кто таких не знает, поясню. Это такие представительные дамы, внешне похожие на Валентину Матвиенко, только отпущенные на вольные хлеба.
Вообще, чиновник в риэлторском коллективе – носорог в команде кёрлингистов.
- Будем в паре работать, - решила «матвиенко».
- Зачем, - задала я свой любимый вопрос.
- Я в документах шарю, а у тебя энергии на десятерых. Заработаем больше.
Я по натуре – одиночка, но разве откажешь "носорогу"?
Заехали как-то в кафе, я – за рулём, она – коньячок смакует.
- Ты – умница, только смотри, чтоб директор про твоё прошлое не узнал, - сказал заботливый "носорог", - Я про тебя всё знаю. Нас Фрида вместе видела - соседка твоя.
Характерная для "носорогов" сдача с потрохами.
- А что будет, если узнает? – честное слово, я растерялась.
- Может, и не выгонит, но ни одной серьёзной сделки не доверит, - стращал "носорог", - Поэтому, работай со мной. Мне директор верит, как себе.
«Матвиенко», может, и матёрый шахматист, но я и не таких знавала.
Вечером с мужем посидели, подумали: контора частная, директор – хозяин, недвижимость - тема серьёзная, трудовую взял сразу по истечению испытательного срока, а «матвиенко» на год раньше пришла, а так "зайцем" и работала.
- Он давно про тебя всё знает. Пробить – не проблема, - сказал муж.
Утром, как приехала на работу, сразу к директору.
- Есть вопросы – спрашивайте. Мне скрывать нечего, - выпалила я. Позже директор сказал, что я была похожа на Жанну Дарк в исполнении Инны Чуриковой.
- Мало ли у кого что было. Твоей работой я доволен, так что не думай лишнего, работай спокойно.
О шахматах «матвиенко» я не сказала ни слова. Однако, та запаниковала и в течении следующей недели разнесла по коллективу «бессарабские страсти».
Женщины включили игнор и, наверное, попрятали кошельки в бюстгалтеры. Ребята, как раз наоборот – окружили заботой: дрычепот в то время без конца ломался - то масло куда-то делось, то «стаканы» разъехались, то радиатор потёк, то помпа свистит, то какой-то тросик порвался. Мозг лихорадочно кубатурил - как заработать, как сэкономить, чтоб меня с этим «рекордом» из дома не выгнали.
В общем, не до «матвиенко» мне было (и попрятанных кошельков).
А чуть погодя, директор её уволил.
Фрида онемела на несколько лет, хотя дети учатся в параллельных классах. Но когда я приезжаю или уезжаю – торчит в окне. Иногда машу ей. Сразу прячется за шторкой.
Есть у меня ещё одна давнишняя поклонница. В прошлом - заведующая гастрономом. Не могу не поведать, у меня к этой тёте особо нежные чувства.
В году восемьдесят девятом был случай. Мы компанией зависали тогда в мастерской одного скульптора. Он толком и наркоманом-то не был. «Церетели вверх ногами» и тень роденовского гения постоянно конфликтовали в сознании ваятеля надгробных плит. Опиум его успокаивал, но стоило ему испить с такими же «церетели» портвейну - являлся роден. Он вверял нашему ваятелю кувалду, и тот крушил «мавзолеи» в пыль, проклиная заказчиков и участкового.
Так вот. Зашли в гастроном купить продуктов. Во-первых, знать не знала, что «главная» в магазине – моя соседка, во-вторых, карманники продукты не крадут, в-третьих, очень хотелось есть. Стоим с пакетами в кассу. Очередь. Я держу коробку с бисквитными пирожными, одно из которых ем. Всегда так делала – ем, а на кассе плачу. Подошла очередь, я не успела рот открыть, из подсобки вылетает соседка в колпаке и грузчиком.
- Миицыя, миицыя, она укаала пииожное за двадцать две копэйки…
Я говорю, что красть никто не собирался – заплатим, а она не унимается:
- Накаманы, накаманы… Тома, зови миицыю!
Я разозлилась - у родена, с беременной кошкой на руках, вторые сутки росинки маковой во рту не было, говорю:
- Всё, надоела. Не будем платить. Докажи, что я съела.
И не стали платить за пирожное. Принципиально.
Когда я вернулась домой из многолетних странствий, она повесила чёрный тюль на окна. А когда гуляет со своими пуделями - я их зову «полтора пуделя», так как это пудель-мама и пудель-сын, и мне приходиться проходить мимо неё к подъезду - мы здороваемся. Но стоит мне повернуться спиной, она делает так:
- Тьфу.
Как только у меня родился сын, поняла – придёт время, я ему сама всё расскажу. Умных людей гораздо больше, чем идиотов, но поговорить любят именно последние. Думала, из нежного возраста выйдет – тогда. Не тут-то было.
Приходит ребёнок домой однажды – сам не свой. Оказывается, Фридино терпение кончилось. Подошла в магазине к ребёнку и ляпнула:
- Ты с моим Санечкой не дружишь, а кто твоя мать знаешь?
Разговор был трудным, долгим, но ничего, мы с сыном справились.
На следующий день я сходила в школу, поговорила с завучем и классным руководителем, чтоб присмотрели, поддержали, если что. Завуч первым делом поинтересовалась:
- И кто у нас такая мудрая родительница?
А толку говорить? Пошла сама к Фриде.
- Зачем? Какое тебе дело до меня, до нас? – спрашиваю.
Фрида сформулировать не смогла. И даже не извинилась.
Наверное, даже не моя прошлая жизнь, как таковая - ибо знать её кроме меня никто не может, а субъективное понимание оной – со всеми домыслами и фантазиями - это единственная возможность для "фрид" ощутить себя булыжничком на обочине моей дороги.
Хотя, может быть, если бы я мыла подъезды, или бомжевала, Фрида проявила бы настоящую христианскую любовь к ближнему.
Я сказала "Фрид", потому что теперь знаю точно, что "фриды" - это совокупность людей, образующих однородную в некотором отношении, группу, имеющих схожие характерные черты.
У меня есть товарищ, его тоже хоронили заживо сто два раза. В былые времена, стоило ему только в ресторан зайти – все сразу руки вверх делали. Сейчас - страшно деловая колбаса. Он сказал как-то:
- Я три года доказывал, что я нормальный - такой же как все. Жил как все, старался думать как все. В итоге, мне всё равно никто не поверил, а я - сорвался. Прими за должное – ты никогда не будешь, как все. Так что, не траться. Будь такая, какая ты есть. Всегда и везде.
В этом году, оказывается, исполнилось двадцать лет моей второй жизни.
Может быть, и не вспомнила бы о дате, но «фриды», слава богу, забыть не дают.
Спасибо им. Это, словно чей-то окрик из прошлого. Оглядываешься и диву даёшься - какая пропасть между окликнувшим и тобой.
Кант. Рисунок Шарлотты Кайзерлинг.
По реке сновали гружённые к ярмарке лодки, и Кнайпхоф благоухал ароматами копчёной сельди, свежего пива и густо цветущей на острове сирени. Кружили чайки, гогоча; пикировали, жужжа, шмели, а из палисадника дома номер семь, что на Магистерштрассе, раздавалось высоким эхом окрест песнь бравого тенора и хлопки выбивалки. Это слуга магистра, ликуя, выколачивал пыль из половиков, развешенных по всему периметру зелёного забора:
- Вы бросили меня-я, сумел ваш духовни-и-ик… победу одержа-а-ть, и грех его вели-и-ик…
Жизнерадостную эвфонию нарушил крик хозяина:
- Мартин! Что там на улице? Зонт брать или обойдётся?
- Профессор, глупо спрашивать о погоде, высунувшись по пояс из окна, - не переставая колошматить, ответил слуга.
- Когда я выйду, не смей колотить. У меня важная встреча, - сказал профессор и закрыл ставни.
Через минуту он стоял на крыльце – напудренный, в терракотовом камзоле, белых чулках и бирюзовой треуголке о двух фазаньих перьях:
- Свистни кучера до Альтштадта. Пешком не пойду – туфли жмут.
Мартин, рассмотрев туалет хозяина, бросил выбивалку в траву:
- Глупо бояться натереть мозоли туфлями, отправляясь на свидание в домашних тапочках, маэстро.
- Тише, соседи услышат, - смутился профессор, - И не на свидание, а на важную встречу. Неси серебряные пряжки на каблуках.
- Да-да, на встречу. С тех пор, как вы получили первое лавандовое послание, вы каждый день тратитесь на кучера, изображая инкогнито всем на потеху.
- Мартин, я же просил – соседи! – умоляюще зашептал магистр.
- Лучше бы к жалованию прибавили, чем на кучера каждый день… Писарь синагоги получает больше! Что-то не слышал, чтоб он готовил обеды раввину, чистил его башмаки и чулки штопал! - не унимался слуга, - Ладно, если бы хоть разок доехал до адресанта, нет же – покатается по Кнайпхофу и – домой.
- Будешь болтать - уволю вовсе, - обиделся магистр.
Переобувая хозяина, Мартин продолжал бубнить что-то о лицемерии, о милосердном французе, чей портрет*, по его мнению, даром висел в кабинете магистра. Затем, задвинул тапочки под скамейку и повис на зелёном заборе - свистнуть кучера.
Дождавшись, когда карета уцокает за угол, посетовал:
- А зонт забыл, - и вернулся к половикам, - О нет, не я, а о-он, вас со-о-облазнил коварррно-о, но если уж собла-а-азн...
Как только карета завернула за угол, профессор приказал остановить:
- Спасибо, милейший.
- До завтра, маэстро, - улыбнулся тот.
Профессор оплатил проезд и направился к Зелёному мосту. Там он присел на скамейку и раскурил трубку, созерцая, как мускулистые флекселинги соблазняют юных кнайпхофчанок аппетитными апельсинами.
Мысль о том, что сегодня он мог бы осыпать любую женщину Кёнигсберга этими дивными плодами с ног до головы, только желания такового не имеет, тогда как раньше все было совершенно наоборот, казалась магистру необычайно грустной и приятной.
Мария Шарлотта - супруга банкира Якоби - воплощение лукавства и дерзости, безыскусная эмансипе - она лезла в кюлоты профессора с такой настойчивостью, что временами он готов был потерять разум, но эта же недвусмысленная настойчивость его и отрезвляла.
Привыкший с младенчества к пресным хлебам пиетизма, он терзался в поисках причин исключительно своих волнений, не беспокоясь хоть сколько-нибудь об истинности чувств юной Шарлотты.
Даже Мартин намекнул однажды:
- Эта пигалица – форменная интриганка.
Друзья магистра – Грин и Мотерби - рисовали картину происходящего и вовсе зловещей:
- Моня, не надо Вивальди, и Шекспира не надо. Тебя хотят скомпрометировать. Кое-кто не может забыть твой лиссабонский триумф*(2) – это раз. А злопамятный крузианец, который переприсягнул Фридриху спит, облачившись в побитый молью тулуп толмача*(3), и видит тебя уволенным с профессорской кафедры Альбертины - хотя бы за пошлейший адюльтер, раз многочисленные доносы в Курфюршество на предмет твоей, якобы симпатии к масонству, наряду с вызывающей преданностью Елизавете и фанатичной восторженностью «Эмилем»*(4), не производят на их фюршество должного впечатления – это два.
Магистр отмахивался, но не потому, что был не согласен, а потому, что знал наверняка – так оно и есть, и оттого впадал в скуку и уныние.
Он перечитывал письма Шарлотты, забываясь в сладком желании обмануться, отдаться безрассудному порыву – броситься навстречу, и верить, верить; и тотчас страдал обидой, так как разуму с первых минут знакомства с Шарлоттой был понятен расчёт её вездесущего внимания.
Шарлотта – непроходящая страсть, божественный восторг, тихое одинокое счастье, но Шарлотта другая – графиня Кайзерлинг. Когда-то, будучи нищим преподавателем-недоучкой, магистр служил в доме Кайзерлингов, в коем Шарлотта – целеустремлённая и весьма образованная красавица, проживала на правах снохи. Художница, изумительная собеседница и прилежная ученица - она тайно баловала бедного учителя нежной заботой, совершенно затмив всех женщин, скольких бы ни встречал магистр в дальнейшем.
В доме Кайзерлингов, облюбованном масонами, философию Канта приветствовали, но только в том смысле, что перефразируя тезисы маэстро, выдавали их за свои собственные суждения; а его самого - либо вовсе не замечали, либо подшучивали: «Затея явно не под силу…», намекая на его провальный научный дебют*(5).
Но Шарлотта жалела его, и потому наверное эта жалость была столь нежной и отчаянной, что ясное понимание совершенной невозможности единого счастья, привносило в их отношения горький вкус рокового трагизма.
Имела ли Шарлотта право распоряжаться собой всецело, если овдовев, она вышла замуж за отца покойного мужа – графа Кайзерлинга?
Профессору казалось, что фривольность посланий Шарлотты Якоби, содержащиеся в них намёки, свидетельствовали о полной осведомлённости адресанта в давней истории магистра и Шарлотты Кайзерлинг. Объясняться профессор не считал возможным, поэтому просто отмалчивался, ввергая тем самым юную Шарлотту в глупейшее смятение.
Пожалуй, это единственное, что веселило магистра в этой ситуации – во всяком случае, игру затеял не он!
Что Шарлотта Якоби на небосводе магистра, где Солнце - тогда и вовеки - Шарлотта Кайзерлинг? Бледная Луна, свечение которой – лишь отражение солнечного света.
- Подарки – раздать, письма – уничтожить, - озвучил магистр финальную мысль, выколачивая трубку о каблук, - Уважаемый, в какую цену сей фрукт сегодня? – полюбопытствовал он и поспешил через базарную площадь к Магистерштрассе.
Часы Краловеца пробили шесть - время обеда. Учитывая, что профессор категорически не завтракал, голодное воображение рисовало ему запеченную в золе утку с картофельным пюре на фарфоровом блюде и бокал венгерского вина, стоящий подле.
- Мартин, я дома! Сервируй немедля, - начал он с порога, - Мотерби обещал появиться сегодня в обществе сотоварищей-англичан. Интересно, что они выберут, отобедав – бильярд или карты?
Кант никогда не обедал в одиночестве, более того, он вывел формулу продуктивного застолья: дабы число бутылок скотча не превышало числа сидящих за столом, но число последних ни в коем случае не должно было превышать числа бутылок венгерского сухого.
Последнее письмо от Шарлотты пришло из Берлина, куда она отправилась с одной целью - организовать свидание на нейтральной территории, как бы тревожась за репутацию великого философа, чем в последний раз немало позабавила его самого.
- Прекрасно то, что нравится независимо от смысла, - сказал он.
* Портрет Руссо.
*(2)Знаменитые лекции Канта на тему Лиссабонского землетрясения (1755 г).
*(3) профессор Вейман получивший тулуп из овчины с плеча Болотова, возведённого Елизаветой из полкового толмача в советники губернатора Кёнигсберга Корфа(1758-1762 гг)
*(4) Роман Руссо, долгое время считавшийся запрещённым.
*(5)первый опубликованный труд Канта "Мысли об истинной оценке живых сил"
Не дотянув до рая полверсты,
Сполна изведав разочарований,
Увяз в снегах несбывшихся желаний,
В сугробе неисполненной мечты.
Часы мои, наверное, спешат,
Сработанные кем-то неумело.
Так окончательно и не был сделан
Оставшийся один короткий шаг.
Ну до чего не хочется стареть!
Но всё короче и быстрее годы.
Бесстрастно-беспощадная природа
Рубли желаний обратила в медь.
Куда там рваться в небо из оков,
Скрывая даже от себя усталость,
Когда на всё про всё тебе осталась
Всего лишь горстка жалких медяков…
В тире
Автор Полина ЗаксНедовольный охранник,
Охрипший со сна,
Выдает нам оружие в тире.
Закачавшись, упала на землю сосна.
Улыбаются клоуны шире.
Вот и мельница делает плавно круги.
Набирает свои обороты.
Значит, мельник – в расход,
И не ждите муки.
Он уже не придёт на работу.
Если мелочь со звоном пошла в оборот,
Значит , в тире хватает мишеней.
Значит , птица летящая вдруг упадёт,
Не измерив последней сажени.
Ты сжимаешь ружьё. Ты фиксируешь взгляд.
Не беда , если клоуны плачут.
Деревянная плоть. Только пули свистят
И плечо принимает отдачу.
Охрипший со сна,
Выдает нам оружие в тире.
Закачавшись, упала на землю сосна.
Улыбаются клоуны шире.
Вот и мельница делает плавно круги.
Набирает свои обороты.
Значит, мельник – в расход,
И не ждите муки.
Он уже не придёт на работу.
Если мелочь со звоном пошла в оборот,
Значит , в тире хватает мишеней.
Значит , птица летящая вдруг упадёт,
Не измерив последней сажени.
Ты сжимаешь ружьё. Ты фиксируешь взгляд.
Не беда , если клоуны плачут.
Деревянная плоть. Только пули свистят
И плечо принимает отдачу.
Иллюстрация Майи Закс
Пахнет придорожным донником,
Беды прочит вороньё.
Очи юного разбойника
Сердце тронули моё.
Что ему казна папашина -
Быстрый, как веретено,
Он любви моей не спрашивал,
Просто вспрыгнул на окно…
В чистом поле ветер-вольница,
Да колосья клонит рожь.
Он - разбойник, я – разбойница,
В голенище тонкий нож!
Любо вдаль нам - стремя к стремени,
Конь буланый – друг и брат!
Что нас ждёт, кистень по темени
Или свадебный наряд?
Чёртом или Богом данная
Долюшка темней золы,
Что готовит окаянная -
Скипетр или кандалы?
На цветах роса медвяная.
Ужом - змейкой прокрадусь,
В сердце гостьюшка незваная –
Не даёт покоя грусть.
Матушка гремит подойником,
Из-за баньки погляжу.
Через год сынка разбойника
Обязательно рожу!
11.2009 г.
Через день экзамен нам назначен...
Не "ЕГЭ", а просто по билетам.
Муза Клио любит озадачить
И скрывает множество секретов!
Гул столетий в тишине яснее.
Бережно перелистай страницы.
Посмотри в окошко: вечереет,
Месяц в тёмном небе серебрится.
Звёздочка уже мерцает тонко
Точно так, как это было прежде.
И навеки будет для потомков
Этот свет, таинственный и нежный!
Звёздочка знакомая, родная -
Передай привет через столетья.
Из глубин ты тоже наблюдаешь,
И к тебе готова улететь я.
Что экзамен? Быстро он минует.
А сейчас я думаю о вечном.
Очень строго жизнь экзаменует,
На поток похожа...Быстротечна.
Черёмухи прозрачен цвет.
Какая в ней печаль и нежность!
Как будто счастья неизбежность -
Весною пахнущий букет!
Теплом обласкана сирень.
Черёмухе мила прохлада.
Букет - души души моей отрада,
Как за окном весёлый день!
