Когда время ещё дремало в плотном коконе небытия,
и твердь претерпевала терраформические процессы,
у Создателя уже были любимые люди — не ты и не я,
а взлелеянные из жёлтой глины единственного замеса.

Не знаю, зачем Он, слепив их по образу и подобию своему,
дал чуткие пальцы, большие глаза, но слепые души —
признаться, я в древности этой многого не пойму,
но речь не о ней, конечно. 

Он ждал. 
Он слушал,
как медленно в них прорастает поющий звук —
предвестник неловкого, как всё, что впервые, слова.
Плод созревал, но до его рождения им вполне хватало и рук
для познания мира, положенного в основу.

Ладони текли по округлостям — обретали устойчивость горы; 
пропадали во впадинах — те наливались теплом и влагой.
Люди творили так, как это делают дети, ещё не открывшие горя:
не зная боли, стыда не ведая, а также страха первого шага.

Женщина воспаряла, лицом сияя — тяжелели глаза мужчины.
Тянулась Вселенная,  раздвигая начертанные границы,
у элементарных частиц обнаружились полуцелые спины —
и мир содрогнулся, и звук не замедлил родиться.

И был он таким: вместившимся в один-единственный слог,
тесным, как грех, и тяжёлым, как урановый атом —
 "йа-а-а...". И слово — "я". И после — "бо-о-ог..."
И  время проснулось, и смерть проснулась, а Бог — заплакал.

Петлять от погони по улицам 
уснувшего города 
в сторону 
аэропорта, вокзала - безумие - 
спешит за тобою спутница, 
не отцепится. 

Казённые окна гостиницы 
в постояльцы зовут равнодушием. 
Документы и деньги выложил 
на стойку администратора: 
"Командир, одноместный, пожалуйста, 
до завтра бы..." 

...пространство нарушив хрупкое, 
ворвётся она - "по совести" 
о страхе начнёт, одиночестве 
и жалости... 

Возможность сбежать последняя - 
в конверте листком исписанным 
ссутулиться, сжаться, спрятаться, 
в сердцах прокричав: "Оставь меня!", 
эмигрировать почтой авиа 
к желаемому. 

Письмо одинокой полночью 
вдруг явится в сон возлюбленной 
написанной в полном отчаянии 
повестью. 

эпистола

Ты говорила: "он любит тебя". Ты переживала каждую нашу размолвку, как своё личное горе, а нашим примирениям радовалась, как собственной удаче. Ты ночей не спала, принимая у себя плачущего Августа, когда не принимала его я, и жалела с терпением Агнес Годжа, наверняка целуя его морщинистые щёки клейкими губами - точно так же, как ты целовала меня, успокаивая, когда я порывалась покончить с Августом раз и навсегда. 
Я и теперь чувствую на щеке твои большие мокрые губы, но и по сей день я не в силах понять этой самоотверженности – во что бы то ни стало, устоять на подножке поезда-призрака братьев Бензини. 

Может быть, тебе нравятся пьяные выходки шпрехшталмейстера Эрла? То, как всякий раз он, накачивая элем своё распущенное брюхо, трясёт им, оголяясь пред тобой, изображающей смущение? 
Или, по какой-то, понятной только тебе одной, причине доставляют удовольствие оправдания Августа, замучившего дрессурой очередную болонку до смерти; нужда хватать его за руки, когда он, по своему обыкновению, сердечно раскаявшись, закидывает лонжу на штамборт и кричит, рыдая: "Я не могу без неё жить, Марлен!"; тебе приятно прижимать его плешивую голову к груди, чувствуя, как горячие слёзы изверга стекают по ложбинке в лузу твоего пупка и шептать, заклиная: "Ты гений, Августо, ты божественен…"? 

А между тем - об этом лучше тебя знаю только я - Август никогда не был дрессировщиком, но всегда был изощрённым живодёром. 

Когда ты говорила: "Да, он – подлец, но он любит тебя и, умоляю, Риз, не уходи сейчас – потерпи, иначе он возненавидит нас обеих, и ни мне ни тебе не удастся избавиться от его преследований...", ты, чёрт возьми, знала, что я уйду именно сейчас, не дожидаясь удобного для тебя "потом", и не потому, что в Детройте я встретила давнего друга Джекобса, а потому, что к тому времени мои белые тигры возненавидели Августа так, как могут возненавидеть своего мучителя только прекрасные хищники, униженные истязаниями в неволе - и тогда ты решила разыграть свою партию. 

Так чего ты так боялась, Марлен, когда оклеветав меня, помогала разъярённому Августу - бледному и неловкому, расчленять тело моё кривым ножом шпрехшталмейстера? Какой страх парализовал твоё сознание, когда, сидя за одним столом с чавкающими Эрлом и Августом, ты облизывала губы, отправляя в рот по кусочку – с вилочки, ещё кровоточащую плоть мою? 

Что за ужас стоит в глазах твоих теперь, когда видишь шествующих по небу тигров – белых как снега Тибета? Отчего заикаешься, и руки твои трясутся, когда я стою пред тобой - живая? 
Неужели только догадка о том - чем же сыты ваши желудки вот уже несколько месяцев - так страшна и омерзительна? 

О, моя милая Марлен, когда ты прочтёшь эти строки Августу, всё тот же страх заставит тебя изобразить безразличие, словно прочитанное не о тебе; а душегуб Август, зная, что в услышанном ничего, кроме правды, сделает вид, что не верит ушам своим, ибо ложь - это единственное, что не страшит вас обоих.

Подвернув брючины - не мочить же их в мартовских лужах, засунув портфель подмышку, он попрощался с товарищами коротким «пока!», и решил отправиться пешком - домой не особо хотелось и денег на проезд тратить было жаль. По привычке остановился у киоска, потом вспомнил, что курить бросил с неделю как, поздоровался с продавщицей и побрёл дальше. 

Темнело, воздух был вкусным – пахло весной, пирожками из кулинарии и выхлопными газами. Ноги сами вынесли на Правую набережную и он замер у парапета. На другой стороне реки стояли суда - старенькие РТР-ы, наверное, сто лет не выходившие в море. Их освещали огромные прожектора, и корабли были такими таинственными, манящими...
«Может и зря передумал идти в море. И деньги хорошие и мир увидеть… Дед всю жизнь в море отходил. Не жизнь – сказка! Но я уже решил. Не могу оставлять мать одну на долгое время. Да и женюсь скоро. Рейс моряка - не один месяц. Нет, на такие сроки женщин оставлять без присмотра нельзя. Поваром быть лучше. Устроюсь в лучший ресторан, с моими талантами - это запросто.» 

Закрыв глаза, он представил яркую картинку: тёплый свет кухонного абажура, мама по центру стола, Олька справа от неё, а рядышком - на табуретке - кошка Сарка. Он достаёт из духовки запеченную до янтарной корочки курицу, снимает ароматную тушку с бутылки, разделывает кусочками, выкладывает на блюдо, а рядышком – кругляши отварного картофеля. Затем украшает листьями зелени - петрушка, укропчик, зелёный лучок. Блюдо ставится в центр стола. И он ухаживает за дамами – кладёт в их тарелки самые красивые кусочки, а картошку не забывает сдобрить янтарной подливкой. 

- Приятного аппетита, мои дорогие. У меня для вас ещё сюрприз есть! В холодильнике дожидается десерт – сливочный пломбир с шоколадом, орехами и клубничным сиропом. 

Женщины счастливы и он счастлив необыкновенно. 

- Егор, любимый, так вкусно, просто объедение. Спасибо! Сам-то сядь, поешь, ты ведь целый день у плиты, а самому покушать - некогда. 

«Как жрать-то охота… Пожалуй, пора домой. Мама заждалась. Будет ругать, если придётся ужин заново греть. Гречка и сардельки - вкуснятина! И чай с оладушкой. Какие у мамы вкусные оладушки... О! На сэкономленные копейки Сарке пакетик корма возьму. Вот счастлива будет!» 
Зажмурившись от предстоящей радости, он поспешил к дому. Соседка Олька, заслышав его шаги на лестничной клетке, просунула в дверной проём кудрявую головку в белых бантах: 

- Пливет. Што-то ты сегодня позненько. Лыбок плидёшь смотлеть? 
- Привет. Мне бы твои заботы, малявка. Время будет, зайду. Мне ещё уроки делать, задали много. Вот осенью пойдёшь в школу, узнаешь тогда - что такое взрослая жизнь. 

2010

Текстиль, акриловые краски