Он был подарен к новоселью, 
С ладони жёсткой сполз едва. 
Жених, растроганный от хмеля, 
О счастье повторял слова. 

А счастье - суп в помятой плошке. 
И в блюдце - мутная вода. 
Его зовут небрежно - Кошка, 
Забыв о кличке навсегда. 

Он не расчёсанный и тощий. 
В семье живёт, а не ручной. 
(С несостоявшеюся тёщей. 
С несостоявшейся женой)... 

Если бы звук был доступен для осязания, то
эта музыка в чутких ладонях текла бы иранским шёлком,
где тревожащий алый и лаковый золотой,
обретя змеиные сути, струились бы по основе тонкой —
чёрной, словно изнанка заласканного солнцем дня,
чёрной, точно зрачок вставшего на дыбы кохейлана,
чёрной, будто зерно, узнавшее поцелуи огня
и сменившее юную зелень на горечь кофейной тайны.

Если бы музыка стала шёлковой тканью, то
я укрылась бы в её возрождающей чувственной неге,
растворилась бы,
сплетаясь с текучими змеями
и царственной чернотой,
в мире, пахнущем пряным соблазном,
где никто не знает о снеге,
толкающемся в раздутом брюхе неба,
нависшего над
городом, перенасыщенным числами,
мной,
людьми
и серыми мыслями,
придавленными к головам
вязаной шерстью
и потускневшим фетром.

Если бы мир принял меня,
я проросла бы в нём тутой,
в чьих листьях когда-нибудь свил бы кокон
начинающий шелкопряд,
и после стала бы тонкой нитью
эха серебристых трубчатых колокольчиков,
разучивших мелодию ветра.

Если бы я стала
тенью,
частью,
тутовым деревом,
и после — серебряной нитью,
я могла бы вернуться сюда
медленно тающим звуком
и замереть у твоих ладоней —
только стоит ли ловить
то, что живет не дольше рассыпающейся секунды?

Руки,
музыкальные руки твои знают об этом:
губы шепчут «вернись»,
но пальцы уже обрывают нить
одним прикасанием к полому серебру — «р-р-румм!».

Если бы...
Но ткань ускользает,
но рвётся тончайший шёлк волнующего Востока,
чёрного, точно зрачок вставшего на дыбы кохейлана,
золотого и алого, словно змеи,
охраняющие покой забытого бога,
и пряно-горчащего, как встреча перца
и смолотого кофейного зерна,
соединившихся тайно.

Вот так бы сидеть в облетающем вечном саду,
из глиняной кружки пить звёзды, упавшие в воду,
на пальце держать мотылька, а под крыльями — воздух
и слушать, как в почве бессонной деревья растут:
из света — во тьму, от означенных — к ненаречённым,
корнями голодными — к чистым источникам вод,
чтоб горечью горнего знания полнился плод
и дерево к небу тянулось макушкой зелёной.

Однако, всё в плане...
Блаженство уходит.
Тревожится сад.

Упругий живот согревается тёплой ладонью,
и зреют овальные клетки для будущей двойни,
и яблоко зреет,
и время...

Наивные спят.

На сиром пальто не хватает пуговиц —
и пальцы не те, и глаза повыцвели.
Иные приличней оденут пугало.
Но если ты видишь небесных рыцарей,
которые свет, что не всякий выдержит,
и если в руках твоих мир поместится,
то что тебе город, как вечный жид,
идущий навстречу самаррской сверстнице?

За облачным краем горит заря —
закат затянулся, закат зовёт.
А люди безглазые говорят,
что к ветру.

Ты таешь, как в чае мёд.
Прозрачными пальцами сделав знак
молчания — ужасу вопреки,
мне шепчешь чуть слышно: "Последний шаг
похож на начало большой реки,
стремящейся к морю.
Куда б ни шёл,
тебя не обманет твоя вода.
Не бойся.
Запомни: жизнь есть глагол —
и, значит, не кончится никогда".

Не знаю, куда можно засунуть эту информацию из газеты "Городской курьер" г. Сарова, поэтому вывешиваю ее здесь.

Премьера спектакля состоялась 4 января. Видеозаписи пока нет. Есть только фотографии. На этой - я, вместе с участницами спектакля, в гримерке, перед одной из репетиций.

Бабье лето в январе

Идея поставить спектакль по лирической комедии петербургского драматурга Валентина Красногорова "Три красавицы" принадлежит трем актрисам театра – Светлане Злобиной, Валентине Юриной и Зое Ломоносовой. Именно они нашли пьесу и попросили режиссера Владимира Бондаря осуществить ее постановку. Администрация театра, просмотрев наработки, одобрила их инициативу и включила спектакль в репертуарный план.

О чем пьеса, для кого написана и чем близка, спросили мы у режиссера-постановщика Владимира Бондаря:

– Мне не хочется рассказывать сюжет, скажу лишь, что это очень добрая пьеса. И она о нас. О нашем бытие. О том, что каждый человек даже в старости имеет право на личное счастье, об одиночестве, а оно у всех разное, о настоящей дружбе, о том, как это важно – до конца своей жизни быть нужными и любимыми. Это история трех подруг, трех ярких характеров, трех женщин, достигших уже «золотого» возраста, когда у всех у нас возникают проблемы – как в обществе, так и в отношениях с самыми близкими людьми: друзьями, детьми, внуками. И не случайно, наверное, автор наделил их самыми социально незащищенными сегодня профессиями – медсестры, учительницы и актрисы. Да, они не похожи друг на друга, да, у каждой из них свое, собственное отношение к жизни, но их объединяет главное: они, несмотря на возраст, хотят быть счастливыми, они готовы бросить вызов женскому одиночеству и попробовать изменить свою жизнь к лучшему.

Комедия – легкий жанр, но мы думаем: даже в легкой, жизнерадостной форме можно поговорить и о серьезном. «Странная штука – жизнь, и странно мы в ней себя ведем. Почему-то нам всегда хочется казаться не такими, какие мы есть», – говорит в спектакле одна из героинь. И мы ведь, действительно, как устрицы, закрываемся в раковины, пряча от окружающих свои «болячки». Вот и здесь оказывается, что героини, которые дружат с детства, друг о дружке мало что знают. Лишь в финале, когда они, исповедуясь друг другу, снимают с себя наносное – то, за что им удобно было прятаться всю жизнь, происходит очищение. И, в результате, из лирической, даже несколько иронической комедии мы незаметно приходим к жанру трагикомедии.

Нам очень хочется верить, что этот спектакль будет интересен не только зрителям старшего поколения, которые будут узнавать в персонажах пьесы себя, своих соседей, знакомых, родных, но и для молодежи, которая посмеется, но, может быть, и задумается об отношении к старшему поколению, о том, что все мы когда-нибудь будем немолодыми. Пьеса реалистична, но она не о быте, а о душе. Поэтому и оформление сцены достаточно условно. И хотя действие ее происходит в городской квартире, нам хотелось создать на сцене особую атмосферу, особую среду, в которой все необходимое как бы вырастает из осени… из «бабьего лета». В спектакле много музыки: в нем есть песни и даже танцы. Поэтому мы надеемся – зрителя ждет интересное и яркое зрелище.

– Почему не на большой сцене?

– Нам хотелось, чтобы наши героини были как можно ближе к зрителю, чтобы между ними не было барьера рампы, чтобы происходило прямое общение.

Т. Никольская, фото Е. Пегоевой

г. “городской курьер”, 2013 г, № 52

А кончики пальцев глухонемого

Созданы ради вручения взятки

Миру посредством парящего слова.

Можешь спросить – одолжить их нельзя ли?

Тот, кто не слышит, имеет обычай

После бесчисленных жизненных взбучек

В горние сферы лететь за  добычей,

Руку подставив под солнечный лучик

(Поздний  и бьющий в зеницы несильно).

От восхищенья дорогою млечной,

Лучик вкруг пальца скрутить и росинки

Дарственный страз положить на колечко.

Если ты клавиши воздуха давишь

Даже отбросив темницу перчатки,

Слуха лишенным доступно снять с клавиш –

Не оставляя своих – отпечатки!

Гена проснулся среди ночи. Осмотрелся, прислушался и вспомнил – вечером отмечали его день рождения. Стало стыдно. Поднялся, побрёл на кухню. Неубранный стол, накурено. Кот, молча, сидит в кресле, смотрит укоризненно. Немотивированное чувство стыда переросло в угрызение совести. А выпить нечего. И сигареты - ни одной.

- Вот сволочи, - сдержанно выругался, уважая животное, Гена. Надел куртку и отправился в магазин - в белых тапочках жены на босу ногу.

Обошёл квартал, пришёл в ужас – ни одной открытой лавки, ни одной живой души. Осенило - указ президента.

- Вот сволочи, - прокомментировал законопослушность лавочников Геннадий и поспешил на стоянку такси.

Но таксистов не было.

- Сволочи!

Гена хотел пнуть телефонную будку, но тут из тумана выкатила чёрная машина и моргнула ему три раза. Гена, как загипнотизированный, подошёл. Машина медленно опустила тонированное стекло и спросила:

- Випить хочешь, да?

- Да не алкаш я, - визгливо возмутился Гена, - День рождения вчера отмечал с друзьями, проснулся, а…

- Я поняль, поняль. Сигареты надо и водка. Деньги есть?

Гена вытащил скомканные купюры:

- Есть.

- Садись, дарагой, сейчас всё будет.

- Ну, слава тебе… - возрадовался Гена, усаживаясь, и тут же получил чем-то тяжелым в темечко, - Ой, что это? – удивиться он и отключился, получив по темени ещё раз.

Очнулся в сырой канаве. Темно. Выполз на дорогу, упёрся в ботфорты доброй женщины:

- Ты куда, малыш? – спросила она ласково, присев на корточки.

Гена назвал адрес.

- Далеко, не доползёшь… Хорошо, сейчас машину поймаю, отвезут. Денег нет? Бывает. Заплачу, не парься.

В такси Гена стал приходить в себя:

- Сигарету можно?

Таксист протянул пачку.

- Сто лет не курил. А у вас часы правильные?

Гена недоумевал – часы показывали двенадцать, а он прекрасно помнил, что из дома вышел в два ночи, - Какое число сегодня?

- Двадцать шестое, - чиркнул зажигалкой таксист.

- Апреля? – уточнил Гена, прикуривая.

- Мая, мужик, мая. Апрель в том месяце был, - ухмыльнулся таксист.

- Них@я себе, - поразился Геннадий, окосев с первой же затяжки.

Всю дорогу он ёрзал, судорожно пытаясь восстановить память. День рождения. Друзья, коллеги… Люся… Ночь, туман, магазины, курить…

Таксист объявил:

- Приехали, кажись. Ваш дом?

- Мой. Спасибо.

У дверей Гена понял, что ключей от квартиры у него нет. Дёрнул за ручку и та открылась. Зашёл и обмер – на кухне сидел сосед с первого этажа Петрович - в его кресле и халате и ел с его тарелки Люсин борщ. Сама Люся красовалась рядом и приговаривала:

- Кушай, любимый, кушай.

- Что здесь происходит, мать вашу! – взревел Геннадий, но голубки даже не взглянули в его сторону. Только кот, заслышав голос хозяина, спрыгнул с холодильника, подбежал - хвост трубой, ластиться о ноги.

- Альберт, может, хоть ты объяснишь, что тут происходит? - заплакал Геннадий, обнимая кота.

- Мау, - что ещё могло сказать животное в такой ситуации?

«Раз так, я вам сейчас устрою. Только душ приму» - решил не рубить с плеча Гена. Залез в душевую кабину, включил воду по горячей, и только закатил глаза в блаженстве, как в кабину залез Петрович. Подвинул Геннадия, встал под струю, взял его мочалку и давай мылиться, припевая:

- Мечты сбыбаются и не сбыбаются…

Гена бросился отвоёвывать предмет личной гигиены, но не тут-то было. Петрович и бровью не повёл – вытолкал локотками Гену из душевой вовсе.

- Такая уверенность может быть оправдана только юридически, - Гена облачился в свой халат и пошёл отвоёвывать жилплощадь. Сначала – кухню.

Люся - в желтых перчатках по локоть - мыла посуду. Гена закурил тоненькую сигарету Петровича, налил себе водки в чайную чашку, выпил и выпалил:

- Ну, ты и сука, Люсьен. На кого променяла? На Петровича. У него даже сигареты педерастические, а ты… В дом привела, кормишь, спишь с ним, небось, проститутка, шалава неблагодарная.

Люся домыла, сняла перчатки, села напротив, прикурила педерастическую и впёрлась в Геннадия зелёными бесстыжими глазами. Гена, растерявшись, умолк. Люся докурила, глянула на Гену ещё раз и сказала:

- Будь ты проклят, импотент грёбанный.

Гена никогда прежде не бил жену, а тут вдруг так захотелось, но в этот момент из душа вышел душистый Петрович – снова в его халате. Геннадий, невнятно матерясь, подскочил и кинулся на варвара с кулаками. Но в последний момент заметил, что сам-то голый, устыдился и вернулся в кресло. Петрович спрятал от буйного водку в холодильник и приобняв Люсьен, зашептал страстно:

- Бюбибая, бабиньки бибём?

- Мать вашу! Вашу мать! - вздымающаяся пола халата в области паха Петровича привела Гену в ужас, - Я не позволю вам в моей квартире таким образом! Суки, суки, педерасты…

Но парочка, не вняв его стенаниям, удалилась в спальню. Через секунду-другую оттуда стали доносится непотребные звуки:

- Ещё, ещё… Мой ретивый скакун, ещё… - стонала Люся.

- Бибимая я бесь в бебе, бесь… - пыхтел Петрович.

- Ну, хватит с меня, - Гена полез в холодильник. Достал водку и выпил из горла, не закусывая. Хотел было полезть за топором, но подумал, что в тюрьму он ещё успеет, решил спросить совета у Эдуарда – своего лучшего друга.

Прошёл на цыпочках в спальню за ноутбуком, вынес на кухню, включил. Просигналил в скайп:"Эдди, ответь, ты тут? Эдди? Эдди, если ты не спишь, ответь! У меня засада, Эдди" - не забывая сопроводить воззвание толпой плачущих смайликов.

Но Эдуард не отвечал. Гена выпил ещё водки, скурил педерастическую и, набравшись храбрости, зашёл на серьёзный юридический сайт. Написал в чате: «Вернулся домой, скажем, с командировки, а дома жена с соседом трахается. Он – мерзавец, моется в моём душе, ходит в моём халате. Что мне делать, люди? Гендос.»

Отзывчивые юристы слетелись как мухи на свежий ливер: «Убогий, не забивай ленту», «Пошёл на х@й, Гендос», «Отсоси у Петровича, Гена», «Иди в жопу, слизень»

Гена решил не сдаваться: «Жестокие люди, выродки, тролли, ублюдки, лжеюристы, дармоеды, уголовники…». Юристы включили игнор, а он всё строчил и строчил, покуда его не заблокировал юрист-администратор.

От беспомощности Гена упал лицом на клавиатуру и разрыдался. Пришёл кот успокаивать, отчего Гена рыдал ещё сильнее.

Вдруг просигналил скайп. «Эдди!» - обрадовался Гена. Но скайп запрашивал разрешения на новый контакт: «Фредди Меркьюри просит добавить его в контакт».

«Мне сейчас хоть с кем-то поговорить» - всхлипнул Гена, законтактировал и тут же позвонил:

- Алле. Гуд найт, май нью френд Фредди, май нейм ис Гена, ху а ю? – затараторил он с ходу, - Ай аривед фром бизнес трип, а моя жена – сука – слип вис ве сосед, ю андестенд?

На том конце захохотали тенором, а потом вдруг запели баритоном:

- Barcelona! Barcelona! Empty spaces what are we living for? - помолчали, и опять как запоют, - Barcelona! Barcelona!

Гена в слёзы:

- И вы туда же – глумиться! Нет, чтоб поддержать юридическим советом или хотя бы дружеским.

И вдруг оттуда на чистом русском:

- Отправляйтесь немедленно к кирхе Святого Семейства. Вас там ждут.

- А документы надо брать? Деньги? Вещи?

- Возьмите только самое ценное. Помните - времени у вас нет.

Геннадий вскочил, заметался - лишь бы отсюда, из этого сумасшедшего дома. Навсегда! Забежал в спальню, схватил шкатулку с документами. Взял хозяйственную сумку и покидал бумаги в неё. Сорвал со стены репродукцию Васнецова – подарок начальства. Затем, кинулся на балкон – за удочками, лыжами и снаряжением для дайвинга. Хотел ещё в подвал спуститься за гитарой – не оставлять же Петровичу, но вспомнив, что тот не играет на музыкальных инструментах, плюнул:

- А пусть подавится.

В прихожей долго возился – всё думал, как дотащить пять спиннингов, акваланг, сумку с документами, Васнецова и кота до кирхи.

Кот вдруг сказал:

- Я сам пойду.

На месте очутились на удивление быстро. Гена даже поклажу дотащил, ни разу не меняя рук. У ворот стояло человек двадцать таких же, как он – обнажённых, безумных - с рюкзаками и чемоданами. Один мужчина был без вещей, но на мотоцикле. Среди отъезжающих – Гена был уверен почему-то, что их куда-то повезут – он заприметил таксиста и добрую женщину в ботфортах.

- Хеллоу, бэйби, - поздоровался Гена, но та его не услышала. И тут он заметил, что внимание отъезжающих сосредоточено в одном направлении. Гена посмотрел и понял - где-то за горизонтом вставало солнце. Небо светлело, светлело… и прямо на глазах исчезали его попутчики – один, второй, третий… Когда очередь дошла до него, он и ойкнуть не успел - поклажа превратилась в пыль. А вот как и куда исчез он сам - Гена не понял.

Кот посидел минут пять, зевнул и заспешил домой.

В семь утра к воротам кирхи пришёл дворник. Выметая скопившийся за ночь мусор, он напевал:

- The show must go on… The show must go on… Inside my heart is breaking…

................................