Здравствуйте!
Предлагаю Вам новый выпуск международного журнала для юношества "Ступени".
Хотелось бы, чтобы он Вам понравился.
http://www.braylland.com/zhurnaly2013/Stupeni7/index.html
Сердечно, Люда

                           Концерт №2 для фортепиано с оркестром
                    http://www.senar.ru/records/?play=Rachmaninov_Concerto-2




Удары в  колокол – набат.
И перезвоном –  отрицанье,
Недоуменье, порицанье,
Тревоги длящейся  накат…

Непризнанности горький след*
В исповедальном монологе,
Печать печали, а в итоге
Неутешительное – НЕТ…

Нет силы для борьбы со злом,
Надежды на выздоровленье,
Неодолима власть смиренья…
Но –  наступает перелом,

И чередуются с тоской
Мотивы самоутвержденья,
И где-то  –  за преодоленьем
Заветный чудится покой…

Течёт мелодия-рассказ  –
Аллюзия, иносказанье,
И долгожданного признанья
Предвосхищение – экстаз…

Всплеск –  убеждающий пассаж,
Под восхищенья громкий шопот,
Коней нетерпеливых топот
Победный  вызревает  марш…

Итог – финал, и  лишь тогда
Разгадка главного мотива – 
Мечтой взлелеянного дива
Ликующее  Presto  – ДА!

*Провал в 1897 году Первой симфонии Рахманинова сильно отразился на его душевном здоровье. В течение нескольких лет он находился в глубоком творческом кризисе. Лишь к началу 1900-х Рахманинов смог вернуться к активной композиторской деятельности, не в последнюю очередь благодаря лечению у известного врача-гипнотизёра Николая Даля. Встречи с этим человеком Рахманинов вспоминал до конца жизни, ему и посвящён Второй концерт для фортепиано с оркестром до минор op. 18, созданный композитором в 1900 году. Этот концерт стал началом нового периода в творчестве Рахманинова.

У женских слёз особенный состав, 

Коль расставанье было им причиной - 

На стыках рельс грохочущий состав 

Прочь увозил меня дорогой длинной 

Вторые сутки. Вновь, в бессчётный раз, 

Гонял чаи вагон разноголосый - 

Мне руки жгли из ненаглядных глаз 

В прощальный час уроненные слёзы. 

Уже хмельную ширь родных полей 

Сменили юга горные отроги - 

Я ощущал всё резче и острей, 

Всей кожей рук, от слёз твоих ожоги. 

Напрасные ряды постов, застав, 

Не отвлекали боль, хоть вполовину - 

У женских слёз особенный состав, 

Коль расставанье было им причиной.

Костя все шел и шел по темному полю, слезы лились градом, он не сдерживался, не вытирал их, они приносили ему облегчение. Повернул назад к домам, помчался, побежал, не видя под собой дороги. Ярко светила луна, близкие звезды россыпью повисли в черноте небосвода. Было тихо, только вдалеке на болоте, разносилось кваканье исполняющих брачный ритуал лягушек. Справа, метрах в тридцати от дороги, возникло старое полуразрушенное строение, дом. Довольно большой, унылый, с прорехами в крыше, и разбитыми окнами, он оставлял тягостное впечатление, но чем-то все же, притягивал, манил… Костя долго смотрел на него, ничего не понимая. Он чувствовал, что успокаивается, щеки просохли. Повернулся и побрел восвояси.
В воскресенье отдыхали–отсыпались. Встали поздно, ближе к обеду. День выдался солнечным, жарким. Знойное марево висело в раскаленном воздухе, стайки воробьев и стрижей носились в синей вышине, чирикали громко, пикировали к земле, и свечой уходили вверх. У всех было отличное настроение. Сила бурлила в молодых здоровых телах, хотелось двигаться, идти, бежать куда-нибудь, что-то делать… Посовещавшись, решили идти загорать на озеро. Переоделись, и шумной ватагой, рассыпая на ходу шутки и весело смеясь, двинулись к воде.
Никто не знал, куда подевался Панас. Предполагали, что он мог, оступившись в темноте на шатком трапе, рухнуть в сточную яму и захлебнуться. Но когда увидели, что его вещи исчезли, сразу все поняли. Никто не пожалел о нем. А командир в это время сидел в плацкартном вагоне и мчался в город, за дальнейшими инструкциями. Он не знал, что ему делать, но получив указания, надеялся вернуться и твердой рукой восстановить пошатнувшийся порядок.
Девушки шли впереди, и Костя не отрываясь, смотрел покрасневшими глазами на стройную фигуру в легком ситцевом платье. Вспоминал вчерашний вечер. Наконец подошли к озеру, выбрали подходящую полянку, и упали в траву. Поверхность воды напоминала гладкое, без единой морщинки, зеркало. Недалеко от берега идиллически плавали дикие утки, в камышах слышался встревоженный гусиный гогот. По воде гоняли невесомые паучки-анафемы, а в глубине затаились, шевеля усами, черные жуки-плавунцы. Все это искрилось, сверкало, переливалось в лучах яркого солнца. На лазоревом чистом небе, не было ни одного облачка. Высь звенела и вибрировала.
Скинули одежду, и веселые, шумные, кинулись в объятия озера. Брызгали, плескались, хохотали, толкали друг друга… Он лежал, наблюдая за Оксаной. Только за ней. Она хорошо плавала и маленькая черная точка, была уже далеко от берега. Наконец стала приближаться, увеличиваться, превращаться в овал лица, губы… Оксана выходила из воды, постепенно вырастая, будто морская богиня, возникала из пены прибоя, неся свое прекрасное, будто изваянное из ценного белого мрамора, роскошное молодое тело. Костя смотрел во все глаза и поражался плавному изгибу линий, гармоничности пропорций, какой-то неземной, сводящей с ума грации… Она казалась ему совершенством, идеалом, недосягаемой мечтой…
Вдруг Оксана вскрикнула, запрыгала на одной ноге, завертелась на месте, захромала… Он кинулся к ней, и увидел как из порезанной о незаметно валяющееся бутылочное стекло, изящной маленькой ступни, течет яркая кровь. Костя схватил ее на руки, отнес к берегу, опустил в густую траву. Осмотрел рану. Порез не был глубоким, но кровь шла и шла. Он разорвал свою рубаху, кое-как перевязал ногу. Ребята столпились вокруг, охали, ахали… Надо было возвращаться чтобы чисто промыть и перевязать, прижечь рану. Кровь, наконец, перестала капать. Оксана оделась, нацепила босоножки. Олег с Колькой вызвались помочь, донести на руках, но Костя от помощи отказался, заявив, что справиться сам. Приобнял ее за тонкую талию и они пошли, захромали медленно, осторожно ступая по пыльной проселочной дороге. Идти было не так чтобы далеко, но опять пошла кровь. Тряпки намокли, напитались красным. Он схватил ее на руки и понес аккуратно, нежно, как драгоценную, хрупкую хрустальную вазу, ступая твердо и прямо. Она обняла его шею, смотрела прямо в глаза…
- Тебе тяжело – сказала мягко, ласково.
– Нет, Оксана, мне никогда не будет с тобой тяжело – Костя не мог отвести взгляд.
Он готов был идти так всю жизнь, чувствуя ее жаркое тело, ощущая на своем лице чистое, свежее дыхание молодой женщины, тонуть в глубине ее глаз, слушать волнующую музыку прекрасного голоса, и пить, впитывать в себя этот чудный образ, это воплощение безумного счастья…
Метров триста он держался, потом стал уставать, задышал тяжело, прерывисто.
– А тебе все же тяжело! Ты не такой, каким хочешь казаться! – она смеялась, глаза искрились и сияли. – Опусти меня!
- Нет…
- Опусти сейчас же! – они подлетели к стоящему у обочины свежему стожку сена, плюхнулись в пахучую мягкость, и весело, долго, счастливо смеялись, глядя друг на друга и прикрывая лица руками…
Вечером все опять намылились на танцы. Долго собирались, наряжались, завивались… Ушли наконец.
Оксана с Костей сидели на темной веранде, не зажигая свет. Обеденный стол разделял их, они видели друг друга и негромко вели беседу. Говорили о себе, своей жизни, учебе, знакомых, хохотали, вспоминая вчерашнее происшествие. Шутили. Как-то обнаружилось, что у них очень много общего, взгляды, суждения, совпадали, оценки событий были абсолютно одинаковыми, а вкусы и интересы близки и похожи. Пили чай, слушали треск сверчков, забавлялись с Модестом, много смеялись. Было очень хорошо на душе. Спокойно.
Как-то незаметно быстро вернулись с дискотеки девчонки, шумные, возбужденные, голодные. Стали шарить по кастрюлям, пить чай, что-то готовить. Парни где-то зависали с новыми сельскими друзьями, их никто не стал дожидаться.
Костя с Оксаной сидели, слушали веселые рассказы о деревенских танцорах, о плясках механизаторов и брейк-дансе животноводов. К одной из девушек прилепился горемыка зоотехник–ветеринар, и все не давал прохода, дыша самогонным перегаром прямо в лицо, пока она от досады не двинула ему коленом в пах. Скрючившись от боли, повинился, сказал, что был не прав и просит извинения. Его простили, но напоследок наступили острой шпилькой на ногу. Тонко взвизгнув, бедняга спрятался в извивающейся толпе молодежи и больше не появлялся.
Они переглянулись и вышли на воздух. Захотелось пройти, прогуляться, подышать ночной прохладой. Оксана хромала, и Костя поднял ее на руки, понес. Она была совсем–совсем близко, и он не выдержал, коснулся губами яркого овала прелестных созвездий.
Сели на завалинку у какой-то спящей избы. Сидели обнявшись, шептались прерываясь долгими, невероятной сладости, поцелуями… Позади в палисаднике благоухали цветущие кусты шиповника. Терпкий запах распустившейся сирени овевал все вокруг. В слабом желтом свете фонарей кружила, вела свой хаотичный танец, мошкара. Невидимые, гудели и остро пищали мелкие, злющие комары. Где-то по крышам носились раззадоренные ночной жизнью бешеные коты, орали злобно, визжали в яростной схватке, отстаивая территорию и добиваясь права на кошачью любовь…
Они слушали ночные звуки, смеялись приглушенно, и все никак не могли насытиться, напиться, оторвать, разомкнуть, слившиеся в безбрежном поцелуе, губы.
Кто-то вышел, скрипнув дверным засовом. Спугнул. Они весело вскочили, пошли, часто останавливаясь, и с нежностью впиваясь друг в друга. Еле освещенная улица была совершенно пуста, лишь эти двое все шли и шли, останавливаясь, и опять продолжая движение…
Опять справа появился тот разрушенный, темный дом. Он стоял в лунном ореоле и смотрел на них выбитыми глазницами окон. На вершине треснувшей трубы, будто что-то шевелилось, пряталось. Казалось, дом жил, существовал, дышал, двигался… Вокруг сгущалась тьма, редкие далекие тревожные гудки маневровых паровозов, как бы предупреждали о чем-то. Но вокруг так громко стрекотали сверчки, выводили заливистые трели неведомые ночные птицы, что было совсем не страшно. А может это козодой завел свою песню… В любом случае было очень любопытно и интересно.
Они стояли, смотрели, и волнующие ощущения проникали, охватывали их юные души. Не страх, нет, а предчувствие чего-то нового, неизбежного, того, что и так должно было случиться с ними. Это пришло настолько неожиданно, сразу, что они притихли, замерли, замолчали. Долго стояли будто оглушенные, обнявшись крепко-крепко, и смотрели расширившимися зрачками в сторону этого удивительного, мистического, таинственного здания.
- Пойдем, заглянем?..
– Идем - она напряглась, сжала его руку. – Идем – сказала решительнее, тверже, кивнула, будто принимая важнейшее в своей жизни решение.
Дом надвигался, рос. Казалось, это он скользит, наплывает на них. Запахло сыростью, влагой. Все звуки отодвинулись, пропали. Ветхое истлевшее дерево стен слабо потрескивало, скрипучая перекосившаяся дверь, слегка раскачивалась и стонала. Все вокруг заросло чертополохом и лебедой. Осторожно потянули дверь. Вошли…
Внутри стоял плотный сизый туман, все было залито бледным лунным светом, сквозь прорехи потолка проглядывали звезды. Углы были затянуты густой паутиной, рассохшийся, провалившийся пол скрипел и раскачивался под ногами. Какие-то балки, доски, щепки, торчали повсюду, пытаясь остановить, схватить, ударить… Сбоку выглядывало жерло печи, осыпавшаяся штукатурка, дранка, лежали повсюду, белея в обманчивом сумраке. Посередине стоял вросший в землю, весь изъеденный червоточинами, тяжелый дубовый стол. Под ним зиял открытой крышкой глубокий, сырой подпол. Оттуда несло плесенью и тленом. В дальнем углу устроилась будто бы специально для них заваленная мягчайшими, благоухающими, свежими травами, широченная, не то лежанка, не то кровать, не то одр…
Они стояли, взявшись за руки, в серебристом облаке мерцающего лунного света. Смотрели друг на друга и чувствовали, ощущали, как что-то крупное, большое, вечное, спускается, сходит на них, проникает, пронизывает до последней клеточки. Волнующая, томительная неизвестность, неизбежность, влекла и звала, уносила в неведомое пространство…
Глаза Оксаны горели, лицо раскраснелось, алый овал губ светился в беззвучном изгибе. Он смотрел зачарованно, жадно вглядывался, ввинчивался ошалелым взглядом в каждый уголок прелестного близкого лица. Будто что-то толкнуло в спину. Он не удержавшись, прильнул, словно измученный жаждой, приник к живительному, обжигающему, журчащему роднику. Сердце ухнуло, затрепетало, заторопилось, и вдруг выровнялось, забилось ровно и сильно…
Внутри все гремело, грохотало, ярилось… Но где-то далеко в глубине робко, еле слышно, звучала, вибрировала, отзывалась разлетающимся эхом, трогательная, прекрасная, уплывающая в небеса воздушная музыка. Очень медленно, постепенно, понемногу, но заметно, делалась отчетливей, громче. И вот нет уже ничего внутри, лишь яркий, чарующий мотив. И женщина, замершая в объятиях, озаренная долгим страстным поцелуем. Гибкая, податливая, и все же непокорная, неподвластная, сильная, независимая, горячая…
Перехватило дыхание. Костя ощутил немощь, слабость. Ноги сами собой подогнулись, подкосились. Он пал, опустился перед ней и, не выдержав нахлынувших эмоций, обнял, крепко прижавшись к вздрагивающему животу.
Она стояла тихо, чуть запрокинув голову и прикрыв густыми ресницами раскаленные глаза. Ее немного трясло, грудь высоко вздымалась при прерывистом быстром дыхании. Сильно взволнованная, пылающая, она все же не теряла голову. Это было очень непросто. Какой-то водоворот, тайфун, торнадо, какая-то покоряющая, всесокрушающая энергия, сковывала, ослабляла, не давала права на самообладание. Не хотелось, не моглось, кончались силы, не было воли держаться. Да и зачем, когда она всю свою жизнь, всю романтическую юность, ждала, верила, готовилась, мечтала… И вот момент–он у ее ног. Он, независимый, гордый, самолюбивый… Принадлежит ей, пусть не навсегда, не надолго, но целиком и полностью. Эти мысли пьянили, заставляли бешено колотиться сердце, чувствовать себя счастливой. Ей, вдруг, захотелось остаться здесь навсегда. С ним, его ласковыми руками, его голосом, дыханием, жадным взглядом влюбленных глаз.
Они стояли, не замечая ничего вокруг, будто находились в волшебном коконе.
А в доме уже все шевелилось, двигалось, оживало… Мерзкие кувшинные рыла удивленно глядели с потолка, из подпола появлялись полуразложившиеся вурдалаки, из ниоткуда, возникали отвратительные, смердящие упыри. Злобные гарпии слетались со всех сторон на свой дикий шабаш. Тучи ядовитых летучих мышей резвились под крышей, пищали, пытались пергаментом острых крыльев притушить льющийся сверху свет. Вся эта нежить недовольно роптала, урчала утробно, скалилось, протягивало мохнатые когтистые лапы. Пыталось подойти, ужалить, ущипнуть, разорвать предерзких, испортивших им бесовский праздник. Не понимали несчастные, что присутствуют при исполнении священного таинства, что никакая сила на земле не способна разорвать скрепленные божественным промыслом узы. Что здесь, сейчас, совершается то главное, ради чего созданы тварные существа, и чего навсегда лишены существа падшие, тщившиеся противопоставлять себя свету истины. В своей греховной наивности обреченные вечно пребывать во мраке зловония, пытаясь искусить, погубить, украсть неокрепшие души, исказить лучи познания, и всегда, всегда терпящие позорное поражение. И отступила в своем бессилии нечисть. Недовольно скуля, выкрикивая что-то, завывая в невозможности прельщения или расправы, разбрелись, растворились, унеслись, пропали…
Ничего более не существовало для них. Он был подле нее, он поклонялся ей, боготворил, преклонялся…
- Я люблю, люблю – шептал захлебываясь. – Люблю – произнес громко, твердо, восторженно. Оксана стояла неподвижно, она слышала все, каждую букву, слово, интонацию, чувствовала малейшую вибрацию его неповторимого страстного голоса. Казалось не было ничего, и больше не будет, только они двое, вместе, рядом, навеки, навсегда… Подняла руки и легкое белое платье скользнуло вниз. Костя открыл глаза, увидел над собой тяжесть двух полусфер, рассыпанные по мрамору плеч густые волосы. Совершенно обезумев, торопился снимать, рвать, последний узкий лоскут материи. Узрев пред собой волнующий, темный треугольник, и обессилев, зарылся лицом в эту мягкую шелковистость, затих… Ее запах сводил с ума, у него сердце лезло горлом, он умирал, задыхался от нахлынувшего перевозбуждения, сгорал, испарялся, исчезал…
Чуть успокоился, заговорил внятно, страстно, необычно:
- Ты совершенство, Оксана! Твои глаза–вспышки далеких, всесожигающих молний. Они могут осветить, согреть, а могут и погубить, опалить. Нет ничего прекрасней этой бушующей сверкающей стихии. В них очищающий огонь, рокот июльских гроз, электричество атмосфер, необузданная, сокрушающая сила небес…
- Твоя грудь – воплощение свежего весеннего ветра несущего в себе всю палитру расцветающего мира. Теплое майское солнце согревает ласковыми лучами два распускающихся нежно–розовых благоухающих бутона, исполненных жизни. Они растут, зреют, наливаются нектаром чувственного первоцвета, набухают, сияют и искрятся в игривом танце неведомого сладострастия… В них прячется зарождающаяся буря обжигающей страсти, там, где бьется вечный источник побеждающей силы…
- Твой живот – жаркая, плодотворная нива готовая принять зерно и принести обильный урожай…
- Твои бедра – полноводные реки несущие чистую, талую воду с далеких горных вершин. Изгибы русла зовут и пьянят, обещая открыть всю яркость хрустальной глубины, манят, призывая войти, ступить, ощутить всю притягательную шероховатость такого близкого, волнующего, речного дна. Войти, и окунутся с головой, и пить, пить, захлебываться, утопать в кристальной свежести бурлящего потока…
– Не надо. Я не стою таких чудесных слов… - она смотрела удивленно–встревожено, взор черных глаз туманился, мерцал, по бледным, освещенным лунным светом, матовым щекам, пробегали легкие, косматые тени…
- Оксана!
– Молчи…
– Иди ко мне… - Любимый...
И они потерялись во времени. Превратились в две крохотные частицы мироздания. С невероятной скоростью неслись к окраинам Вселенной, разлетались, теряясь в далеких галактиках, встречались, сходились, сталкивались и вновь мчались в пространство, прошивали космическую материю, проскакивали сквозь черные дыры, опять возвращались, спаивались друг с другом, взрывались, и яркими протуберанцами вспарывали Млечный путь. Прорывались сквозь солнечный диск, обжигались, снова горели яркими метеорами в бескрайнем ледяном просторе…
Хвостатыми кометами возвращались на землю, врезаясь осколками. Пылающей плазмой прожигали мантию, вплавлялись в ядро, испарялись, и вновь возникали, летя светлой тенью над разливами рек, океанскими впадинами, золотыми пашнями, полями. Россыпью бриллиантовых брызг залетали в открытые окна. Для них были открыты все двери, не было ничего невозможного, тайного. Они понимали язык зверей, птиц, рыб, Природы… Откровения скалистых вершин, каньонов, пустынь – все существовало, все подчинялось им одним, было создано, сотворено, для них. Кто-то щедрый, большой, необъятный, подарил им весь этот мир, озарил ослепительным светом душевного соития, одарил прекраснейшим чувством…
Время остановилось для них, его просто не было, оно ушло, растворилось в пространстве, космической пустоте, сгинуло навсегда. Такого измерения больше не существовало, они были вне времени. Поднимались и опускались на волнах неземного наслаждения, угадывали мысли, парили и разбивались мириадами мельчайших частиц, касались небес и лежали на облаках, задевали землю и возносились вновь, теряя зрение, слух, голос, и осязая лишь ощущениями, прикосновениями… Затем все возвращалось и повторялось вновь и вновь, в сотый, тысячный, миллионный раз…

Ослепительные солнечные лучи прожигали дырявую, истлевающую, крышу, забирались в самые потаенные уголки сумрачной, будто заколдованной, таинственной комнаты. Частицы пыли, праха, кружились в бесконечном хороводе, то взлетая, то опускаясь, исчезая и появляясь снова, в медленном танце движения к Вечности…
Они лежали с открытыми глазами и долго, очень долго, смотрели друг на друга.
– Пора идти… - поднялись, оделись, и не выдержали - слились в объятиях. Стояли, чувствуя частое биение двух разбуженных, раскрывшихся сердец, слушали музыку бесподобной, всепокоряющей Гармонии, видели Прекрасное, понимали Недоступное…
Наконец с невероятным, чудовищным трудом оторвались, взялись за руки и шагнули за Порог…
Яркий свет ударил в глаза, громкие звуки оглушили. Вертели во все стороны головой, ничего не понимая… Удивительный дом исчез, на его месте стоял большой, круглый, светомузыкальный фонтан переливающийся цветами радуги. По асфальтовым дорогам проносились сверкающие автомобили неизвестных марок. Они стояли на дорожке красивого парка. Все вокруг зеленело и цвело. Приветливые люди в легких одеждах, улыбались, детвора резвилась, на удобных скамейках сидели молодые мамы с колясками…
-Прошло, наверное, сто лет – Оксана потянула его за руку к ближайшей скамье.
Почему-то каждый шаг давался с большим трудом. Еле-еле добрели, опустились на скамейку.
–Что с нами, Костя? Мы старые… – слезы полились, закапали, побежали… – Я старуха!
– Нет, любимая… – он угасал…
– Любимая. Я любимая… - еле слышно прошептали мертвеющие губы, а может это ласковый ветерок прошелестел листьями…
Дворник подметал дорожку, удивленно наблюдая за сидящими на скамье странно одетыми, обнимающимися стариками. Отвлекся, обернулся, и вот нет уже никого на скамье, лишь две еле заметные горстки не то пыли, не то праха…
Мимо на роликах катила счастливая, молодая пара. Радостно подлетели к скамье, весело смахнули пыль, уселись, и замерли в долгом поцелуе…
А в бездонной синеве небес купаясь в лучах майского солнца, искрились, порхали, два белоснежных, сильных голубя. Они кружили над остывающей землей, над смрадом городов… Они были свободны… Они, были счастливы…

Октябрь 2010

Скорый поезд, рассекая лучами прожекторов душную июльскую ночь, летел в темной бескрайней степи, громыхая на стыках сочленениями купейных вагонов. Уставшие пассажиры спали на своих местах, и лишь неутомимые проводницы бодрствовали, помешивая горячий чай в серебряных подстаканниках, и слушая привычную мелодию отбивающих такт стальных колес. За окнами проносились телеграфные столбы, редкие огоньки потерянно блуждали в густоте ночи, крошечные островки леса возникали, и тут же уносились вдаль, теряясь в сумеречной мгле. Густой воздух был насыщен ароматами неизвестных степных трав, различались лишь запахи полыни и багульника…
Костя лежал на верхней полке, вглядываясь в черный квадрат окна. Спать совершенно не хотелось, разные мысли, думы, не позволяли расслабиться, забыться… Думать собственно, было особо не о чем. Все и так понятно – осенью идти в армию, а сейчас они с Олегом, другом детства, едут в студенческий стройотряд. Позади сдача диплома, теперь он, какой-никакой молодой специалист, на завод идти неохота, вот и решил на пару месяцев рвануть на стройку. Когда тебе девятнадцать лет, и вся жизнь впереди - о чем еще ломать голову? Но что-то все, же тревожило, не давало уснуть… Весь отряд насчитывал двенадцать человек. Все были из учебной группы Олега, и лишь Костя - приблудный. Почему–то никто больше ехать не пожелал. И вот, эта дюжина храбрецов встретилась на собрании. Обговорили организационные вопросы, скинулись на стройотрядовскую форму, решили, что доберется, кто как хочет, а с 10 числа начнется трудовая вахта. Что делать, где работать, никто не знал, и командир отряда, двадцатишестилетний очкарик, кандидат в члены КПСС заявил, что разберемся мол, на месте. Это было его кандидатское задание, и если он его с честью выполнит – быть ему коммунистом.
Семеро из двенадцати – девушки, Олег с Костей, очкарик – командир, и еще два хороших боевых парня. Сразу привлекла внимание стройная, черноглазая, очень миловидная брюнетка. Она явно выделялась лидерскими качествами, и все время подтрунивала над недотепой–командиром. Все это страшно понравилось серьезному, не лишенному чувства юмора Константину, и он тут же спросил Олега – Кто это?
- Да это же Ксюха, Оксана – ответил друг. – Классная девчонка! Понравилась? – Олег засмеялся. – Ну-ну…
Костя покраснел, замолчал. Задумался…
И вот – едут. Как все сложиться, получиться – неизвестно. Он лежал с открытыми глазами и вспоминал о ней. На том собрании Оксана даже не взглянула на него. Это сильно задело, зацепило. Ты такой же, как все, ничем, абсолютно ничем не лучше других, и никого не волнует, что последние несколько лет ты усиленно занимался спортом, штангой, выправился в статного парня, накачал мускулатуру, и даже месяц назад стал чемпионом города. Никому не интересны ни ты, ни твоя внешность, ни серая, вся в ярких нашлепках, стройотрядовская форма, которую они с Олегом вчера весь вечер подгоняли, ушивали. Пижонили. Зачем все это, если другие девушки неинтересны, а она даже и не заметила тебя?
- Все как всегда – горько вздохнул Костя. Отношения с женским полом как-то традиционно не складывались. Те, кто нравился, были либо заняты, либо в упор его не замечали. Он вообще-то был робок, в присутствии красивой девушки терялся, замыкался, боялся сказать что-то не то. Очень не хотел показаться смешным, неинтересным. В юности прочитал уйму книг о красивых романах, о прекрасных женщинах, о рыцарской безответной любви. Он страдал, ждал настоящей любви как в книгах. Не спал ночами, много думал об этом, возводил, возносил женщину на недосягаемый пьедестал, поклонялся ей. Интуитивно чувствовал красоту отношений, жестов, слов. Понимал выражение взгляда, интонации голоса. Но все это не имело к нему отношения. Почему-то настоящие, красивые девушки им совершенно не интересовались. Но он все ждал, все верил, надеялся… А пока все молодые силы оставлял в спортивном зале, а нерастраченные эмоции все копил и хранил где-то глубоко в душе…
Ранним утром поезд подошел к нужной станции. Постоял пять минут, вытряхнул из постелей заспанных, хмурых пассажиров, погудел на прощание, и умчался в звенящую, сияющую даль. На миг стало тихо, и как-то одиноко. Но уже подходили встречающие, обнимались, и радостные, уводили приехавших. Андрей – парень из группы Олега, увидел их, обрадовался. Подошли, поздоровались. Основная часть отряда уже была в сборе – приехали несколько дней назад. Не хватало лишь Олега с Костей, да очкарик – командир все еще задерживался в городе по своим партийным делам, телеграфируя, что приедет завтра.
Вышли со станции, осмотрелись. Это был райцентр, поселок городского типа, а, в сущности, просто большая деревня. Валялись в грязи огромные свиноматки, между стоящими рядами изб бродили одичалые телята. Мимо проходил гусиный выводок, и задира – гусак, подлетев, со всей силы впился в ногу Олега. Дико взвизгнув, он отпрыгнул, и въехал ногами прямо в свежую коровью лепешку. Мало того, откуда ни возьмись, появились два лохматых дворовых пса, и маленькая шавка, которая все ярилась и злобилась, пытаясь прокусить кому-нибудь голень. Псы угрожающе смотрели в глаза, и тихо пока, недовольно рычали.
– Ничего себе нас встречают – парни решили от греха свернуть в проулок. Пошли спокойней.
Людей на улице не было видно. Все деревенские работали в полях, на пашнях и на фермах. Слышно было, как где-то ревут трактора, визг лесопилки, и грохот камнедробильных машин. Поселок жил, работал, что-то производил.… У школьников были каникулы, кто-то помогал по хозяйству, кто-то уже подрабатывал, пас скотину, а детвора с самого утра убегала на озеро купаться и загорать, ловить рыбу. В общем, все чем-нибудь занимались.
Андрей рассказал – когда они приехали, их встретил бригадир–казах с очень хитрыми плутоватыми глазами. Объяснил, что выделил им хороший домик, будет каждый день завозить полфляги молока, раз в неделю четверть говяжьей туши, полтонны картошки и еще каких-то овощей. Ну, а остальное, сказал, будете покупать в сельском магазине. Недавно они построили огромный коровник, и наша задача сделать на крыше мягкую кровлю. Посмотрел на девчонок, подмигнул узким глазом, посоветовал не ходить в клуб на танцы, весело ощерился и укатил прочь. Вечером завез что обещал, посмотрел, как устроились, пожелал спокойной ночи и пропал.
Ребята решили, что работать будут десять человек, а двое по очереди остаются в доме, готовить пищу и прибираться, дневалить одним словом. К тому же нужно было топить печь и колоть дрова, огромной кучей сваленные во дворе.
Тем временем подошли к своему уже, дому. Одноэтажный, кирпичный, недавно построенный, он оставлял приятное впечатление. В доме были две большие спальни, кухня с печью, и веранда. Двор огорожен веселым штакетником, позади, был небольшой огород поросший лебедой. Удобства тоже были на улице. Новенький сортир из свежеструганных досок, стоял над огромной глубокой ямой, наполовину заполненной дождевой водой. Края постоянно осыпались, к туалету пробирались по дощатому трапу, который громко скрипел и угрожающе раскачивался над пропастью. Если кто-то был там, то все об этом знали. Звучные шлепки о воду далеко разносились окрест. Домик стоял на отшибе, дальше шли поля, перелески, где-то в них пряталась железная дорога. Все это очень понравилось Олегу и Косте, настроение поднялось, парни заметно повеселели…
Открыли дверь, вошли, столпились в узком коридорчике, замялись…
Куда прете, черти? - Оксана стояла с мокрой тряпкой в руках. Смотрела сердито и строго.
В обтягивающем трико, какой-то синей блузке, выглядела сногсшибательно – так показалось Косте. Рассыпавшиеся по плечам вьющиеся черные волосы, оттеняли чистую белизну лица. Она напоминала прекрасную, разгневанную валькирию, готовую испепелить, превратить в прах любого непокорного… Костя от неожиданности как-то забоялся, спрятался за спину друга.
- Что ты Ксюха, это же мы - Олег натужно засмеялся…
- Какая я тебе Ксюха? Еще раз услышу - получишь этой тряпкой! Ее глаза несколько подобрели, голос смягчился.
– Надевайте тапки и не шумите, все спят еще.
– Все, все Оксана, мы все поняли – заторопился с извинениями Олег.
– Ничего себе – изумился Костя. Вот она какая… Хотелось подчиняться ей, не прекословить, выполнять любые желания, капризы…
На него, однако, она так и не взглянула ни разу, будто не было его совсем. Это сильно озадачило и опять встревожило. Костя замкнулся, притих.… А Олег спокойно, весело разговаривал с ней, они учились вместе несколько лет. Шутил, острил непринужденно. - Везет ему - мелькнула глупейшая мысль. Костя стоял в дурацких тапках посреди коридора один и не знал, что делать дальше. Он вообще как-то растерялся, вся напускная самоуверенность куда-то исчезла, растворилась, он слегка оробел… Она так и не взглянула на него. Слушала Олега, весело смеялась, говорила что-то в ответ…
Тем не менее, распаковали чемоданы, получили постельное белье. Устроились. Народ проснулся, потянулся к умывальнику. Костя со всеми перезнакомился. Девчонки все были очень приветливы и доброжелательны, веселые хохотушки. Кроме Андрея был еще один парняга – Колька Комаров, свой человек, тоже спортсмен, этакий увалень–добряк, надежный и спокойный. Как- то со всеми сразу наладились отношения, казалось, что знают друг друга уже сто лет. Оксана готовила обед, чистила картошку. Он наблюдал за ней издали, боясь, что она заметит его робкие быстрые взгляды. Но ей было совершенно не до него. Она распоряжалась по хозяйству, все безоговорочно признавали ее лидерство, слушались, соглашались.
Решили после завтрака пойти осмотреть центр поселка, сходить в клуб на киносеанс, потом заскочить в магазин, купить что–нибудь к ужину. Вечером, чуть стало смеркаться, собрались все вместе на веранде. Завели кассетник, поставили модную музыку, уселись за большим обеденным столом, и под аккомпанемент разухабистых, развеселых, легкомысленных песенок, сели играть в карты. В дурака… Проигравшего били картами по носу, или по желанию, по ушам. Всем было очень весело, смеялись до слез, до икоты. Косте не везло, часто проигрывал, получал свою порцию несильных ударов. Нос покраснел, опух. Уши кипели, пульсировали… Он вроде и веселился со всеми, и в то же время был очень напряжен. Оксана резвилась больше всех, заразительно смеялась, отвешивая оплеухи. Казалось, что ему от нее доставалось сильнее всех. Била с оттяжкой, звонко, смеясь заливисто и от души. Ямочки на щеках играли, белые ровные зубы сводили с ума, глаза сияли и сверкали. Ему тоже сначала было смешно, но после двадцатого проигрыша уши превратились в огромные вареники, нос опух, напоминая перезрелую сливу. Толстая Надька, показывая на него пальцем, зашлась в невероятно тонком писклявом смехе, схватилась за живот, и медленно сползла под стол. Все вокруг взорвалось от хохота. Костя понял, что ржут над ним, встал, вышел во двор.
–Come on, baby… Come on… - ревел динамик. Лицо пылало, теплый ночной ветерок не мог остудить его.
В небе горели звезды, светила матовым светом яркая луна. Было таинственно и тихо, где-то стрекотали сверчки. Рядом на болоте квакали крупные зеленые лягушки.
Предчувствие чего-то необычного, удивительного, странного, вдруг обозначилось ярко, внушительно… Сердце тревожно стукнуло, забилось отчаянно и тут же успокоилось, затихло. Он стоял и вслушивался в необычные ощущения. Ему показалось будто он готов к каким-то испытаниям, он не боялся трудностей, всегда шел навстречу сам, где-то рискуя бездумно, безумно, но не прятался, не избегал…
Показалось, что с его уходом всем стало еще веселее. Он тихо пробрался в спальню, лег на свою кровать, прикрыл глаза. Понял, как сильно он устал за эти дни. Бессонная ночь в поезде, этот первый день, совершенно вымотали его. И Оксана… Она абсолютно равнодушна. Наверное, у нее есть кто-то, и она его очень любит…
- Не везет мне – лицо горело. – Уеду домой, что мне тут делать? – он засыпал, мысли путались, уходили прочь…
Утром проснулся раньше всех, хотел выйти на двор. В коридоре нос к носу столкнулся с ней. Она уже топила печь, шла с охапкой дров, увидела его. Глаза округлились, ужаснулись, она прикрыла губы ладонью, не удержалась, фыркнула, дрова с грохотом полетели вниз. Оксана в неудержимом, безумном хохоте, рванула на кухню и все смеялась, не могла остановиться. Костя глянул в висевшее зеркало и отшатнулся – на него в упор смотрела опухшая сине–зеленая харя какого-то отвратительного чудовища, с всклокоченной гривой. Было и смешно, и страшно обидно. Он вылетел на улицу, припал к умывальнику, охлаждая распаленное лицо.
– Да что же это? – он чуть не плакал. – Какая она… жестокая… - он твердо решил уехать, как только спадет отек. Слезы навернулись на глаза, сел на пенек, обхватил голову руками и затих, задумался. Было очень жаль себя…
На завтрак Костя не вышел, остался в спальне один. Лежал, укрыв лицо мокрым полотенцем, страдал… Попросил ребят не беспокоить его хотя бы до вечера. Слушал приглушенный веселый гомон, звяканье тарелок, и думал, думал. Незаметно провалился в вязкую дремоту, засопел…
Вскоре появился незадачливый командир отряда. Его забыли встретить на станции, и он шатался неприкаянный, по безлюдным переулкам, тыкался в запертые калитки, пытаясь найти кого- нибудь, чтобы спросить дорогу. Его чуть не разорвали деревенские волкодавы, а на повороте он нарвался на лежащего в грязи злобного кабана–секача, перегородившего дорогу. Животное обнажило желтые клыки, приняло боевую стойку, напряглось, приготовившись к броску. Командир струсил, вся его непутевая жизнь, судьба, пронеслись перед глазами… Сзади напирали собаки, перед ним стоял лютый зверь, деваться было просто некуда. Все же нашел силы, метнулся вбок к высокому забору, оступился в наполненную вонючей жижей канаву, подпрыгнул, перескочил через острые колья, и ушел огородами…
После обеда все, кроме Константина, которого оставили сторожить хозяйство, направились в правление, затем решено было осмотреть объект, оценить фронт работ. Впереди шествовал предводитель отряда, которого, как оказалось, звали Панас. Это был удивительный человек. Высокий, худой, можно даже сказать чахлый, в толстенных бинокулярных очках, в узких потрепанных брюках, он напоминал ботаника Паганеля. Держался прямо, гордо неся крупную, шишковатую голову с редкими, желтыми космами сальных волос. Все лицо его было усыпано множеством мелких красных, юношеских прыщей, а на крыльях крючковатого пористого носа зрели два ярких фурункула. Учился вместе со всеми в одной группе, хотя был много старше и уже отслужил в ракетных войсках срочную. Он был очень амбициозен, имел большие планы на будущее и свято верил в линию коммунистической партии
Председатель, крупный жизнерадостный мужик, собрал всех в актовом зале. Поздравил с приездом, объяснил ближайшие цели, пообещал выписать премии за ударный труд, посоветовал со всеми проблемами обращаться к бригадиру, или к нему лично. Сел, уступив слово следующему оратору.
К трибуне вышел командир отряда. Панас был мрачен и собран. Сказал, что не допустит нарушения трудовой дисциплины и внутреннего распорядка, а с прогульщиками будет беспощадно бороться. В зале смеялись и улюлюкали.
– Ты бы полегче, начальник – председатель усмехнулся в усы - пожалей ребят – смотрел, еле сдерживая смех.
- Я, между прочим, послан сюда райкомом партии, и лично товарищем. Стукало, и не позволю загубить столь важное партийное поручение. Мы комсомольцы, и дисциплина будет железной, нас не должны пугать тяготы и невзгоды тяжелой работы.
-А–а, ну тогда конечно…- председатель встал. – Ну а теперь, бригадир покажет ваш объект. Завтра и начинайте.
Все двинулись к выходу. Было смешно от идиотской речи Панаса. Знали его как облупленного, понимали, что говорит он все это для начальства, а сам не в силах даже клопа обидеть.
Крыша коровника напоминала огромный аэродром. Нужно было насыпать полметра керамзита, разровнять, покрыть рубероидом, и залить все это расплавленной смолой. Поражал предстоящий размах работ – поле было гигантских размеров. Бригадир быстро нашел общий язык с Олегом и тут же назначил его прорабом. Он был неплохой мужик, но уж больно хитрющий.
К вечеру отек более-менее сошел, и Костя немного воспрял духом. За ужином все обсуждали завтрашний выход на работу, подсмеивались над глупостью Панаса. Тот пристроился на краю стола и задумчиво жевал, наблюдая, как жирные мухи гоняются друг за другом. Казалось, он представлял, как старшие товарищи с честью пожимают ему руку, принимая в свои боевые ряды…
Оксана сидела задумчивая, серьезная. Ее очень позабавил этот новенький- Костя. Она сразу поняла, что очаровала его. Непонятно зачем хотелось окрутить, опутать, влюбить в себя, видеть его у своих ног чувствуя силу обольщения. Это было скорей от молодости, необычной новизны ощущений, какого-то азарта… Уж больно он был самолюбив, казался взрослым и опытным. Вся его фигура излучала независимость и свободу, будто бы все ему было нипочем. Эта его напускная серьезность, малоразговорчивость, гордость – все вызывало в ней ответное чувство противодействия.
Лечь спать решили пораньше, чтобы с утра позавтракав, шагать навстречу трудовым подвигам. Настрой был твердый. Сразу конечно, никто не уснул. Лежали в темноте, негромко разговаривали, шутили, слушали всякие истории. Наконец, парни один за другим угомонились. Косте опять не спалось, все время вспоминал о ней. Возвращаться домой передумал. Не видеть ее, не слышать волнующего голоса, не быть поблизости от нее – все это было невозможным, невероятным. Он чувствовал, что тает, будто воск, сгорает, как мотылек летит на яркий свет, и падает обожженный огненным вихрем. Будто средневековый рыцарь готов он сражаться на всех турнирах, повергать свирепых противников, скакать, лететь на самый край земли. Ради одного лишь взгляда, взора, поворота головы… Увидеть все это и пасть поверженным, со счастливой улыбкой на остывающих устах…
Прошло два дня. Работали тяжело, уставали с непривычки, но постепенно втягивались, привыкали… Душными вечерами собирались на веранде, играли, пели, танцевали, веселились понемногу… Костя туда не ходил, лежал в спальне, читал рассказы о пионерах–героях. Он сильно похудел, подсох, не высыпался… Лежал, вздыхая, слушал звуки ночной жизни за раскрытым окном. Оксана его не замечала совсем, даже, казалось ему, будто сознательно избегает его. Утром лишь бегло здоровались и тут же разбредались по своим делам. Он страшно боялся заговорить с ней, как-то обратить на себя внимание. Куда-то подевалась уверенность, мужество, он слонялся потерянный, убитый собственным ничтожеством, он просто сходил с ума.
Непонятно откуда, в доме появился пушистый черный котенок с васильковыми глазами. Все дружно называли его Модестом. Был наглый, бесстрашный, веселый и прожорливый. Каждый день требовал мясо и быстро дал всем понять, кто в доме хозяин. Спал в спальне у девчонок. Они все ходили с поцарапанными руками, страшно любили его, баловали.… Когда Оксана гладила, ласкала, и даже целовала его, Костя скрежетал зубами, мучился, и ужасно, до боли, завидовал котенку. Он теперь очень хотел иметь имя – Модест.
Пришла суббота – выходной день. Накануне Косте объявили, что дневалить завтра они будут с Оксаной. Он потерял дар речи, обрадовался и тут же испугался, забоялся чего-то. Возникла предательская мыслишка – а не подмениться ли? - Да что это со мной? – он разозлился, прямо таки рассвирепел на самого себя. Еле дождался рассвета. Встал, оделся, прошел в кухню. Она была уже там. Холодно кивнула ему, велела принести свежей воды и наколоть побольше дров. Он схватил ведра, вышел…
После завтрака все разбрелись кто куда. Оксана мыла посуду, Костя грел воду, подкидывал поленья, чистил картошку… Молчали. В печи потрескивало, гудело, стреляло, говорить было не о чем, слушали песнь огня. Он сидел, едва дыша, уставившись в пол, боялся пошевелиться. Заглянули в кухню ребята, стали что-то спрашивать. Костя с облегчением вздохнул и выскочил на воздух.
После обеда девушки стали готовиться идти на танцы в клуб. Панас пытался было протестовать, но ему быстро заткнули рот. Обозвали его женоненавистником, импотентом, каким-то еще обидным словом… Он не стал спорить с коллективом – смирился, но сказал, что сам он на дискотеку не пойдет. Громовой шквал веселого хохота заставил его ретироваться прочь.
Вечером напудренные, накрашенные, одетые стильно, красивые, возбужденные, прихватив Олега с Андрюхой, отправились зажигать…
Колян отсыпался, Панас сидел на кровати и писал, не то письма маме, не то доносы в партком… Оксана была на кухне, а Костя не находил себе места, метался из спальни на двор. Наконец не выдержал, решился. Пришел к ней, сел на скамью и словно оцепенел. Она вытирала тарелки, с усмешкой смотрела в его сторону.
– Оксана! - Еле выдавил хрипло, чуть слышно – за что ты меня ненавидишь? – понял, что спросил страшную глупость. Зарделся, закрутил головой, готовый провалиться сквозь землю…
- Чего? – она улыбнулась, вроде бы потеплела… - О чем ты говоришь, Костя?
- Я не знаю, мне кажется…
Вошел Колька, перебил, попросил чайку, сел за стол. Костя замкнулся, совсем скис. Сидел, смотрел в распахнутое окно невидящим взглядом. Не сразу заметил, как к дому приближаются пятеро деревенских парней, явно агрессивно настроенных. Оксана заволновалась, кинулась к окну… Косте стало как-то даже весело, напряжение спало, он опять был самим собой, мужчиной, героем, рыцарем. За спиной стояла женщина, ради которой он мечтал погубить себя…
– Пошли Николай – они встали на пороге, спиной к спине, готовые на все.
Из-за насыпи показались Олег с Андрюхой. Слева, чуть поодаль, подбирались еще четверо сельских охламонов, с кольями в руках. Костя не выдержал, побежал, понесся навстречу. Он умел драться, ему было на все плевать, он жаждал хоть какой–нибудь разрядки, развязки. Нервы за последние дни до такой степени сжались в тугой, готовый в любую секунду взорваться комок, что надо было что-то делать, иначе сойдешь с ума. Костя ворвался, разметал, разбросал эту четверку. Казалось, чуть коснешься, и они уже падают, теряя свои палки, а когда он подбегал к упавшим, чтобы дать увесистого пинкаря, в страхе отползали, закрываясь руками. С ними, все было ясно. Он оглянулся – Колян бился с тремя, Андрей тоже отбивался, Олег с главарем шайки катался по земле, сцепившись в жестоком объятии. И между всеми, словно разъяренная фурия, летала, носилась, что-то кричала Оксана. Высунулся Панас, прокаркал – мол, прекратите сейчас же - и тут же смылся за дом. Костя рванул туда, в эту кучу, на помощь. Хулиганы валились как снопы, он и сам падал, вскакивал и все молотил и молотил с какой–то бешеной исступленностью. Кто-то из тех четверых подлетел и дубиной – корягой, что есть силы, бахнул Олега оказавшегося сверху, по спине. Костя тут же поверг ухаря наземь… Олег страшно закричал, изогнулся…
- Остановитесь –голос гремел, переливался, искрился такой яростью, страстью, таким гневом, такой внутренней силой, что все замерли, заробели… Оксана стояла грозно, прожигала, испепеляла взглядом бездонных черных глаз. Костя уставился в землю. Все стихло… И вдруг…
Громко, звонко, долго и часто, зашлепало по воде, гулко отдаваясь усиливающимся эхом. Это был командир их боевого отряда. Он не сдюжил, его пробил страшный нервный понос…
Все слышали и хохотали, хохотали до упаду, громко, искренне и непринужденно. Никто сильно не пострадал. Знакомились, вытирали мокрые от смеха глаза, о происшедшем старались не говорить. Сельчане оказались неплохими ребятами, незлыми. Пришли проверить, что там за городской народ подъехал. С Олегом сцепились еще на танцах. Накостыляли ему, и решили пойти добить остальных, а тут такое… Сразу зауважали, сказали, что никто больше не посмеет к ним прикоснуться и в клуб можно ходить без боязни. С восхищением смотрели на Оксану, говорили, что таких боевых красавиц у них в райцентре никогда не было. Она слушала, улыбалась. Кто-то все-таки в горячке схватки зацепил ее по лбу. Там наливалась заметная шишка. Олег с Андреем и деревенскими, пошли обратно в клуб, пить вино и окончательно мириться. Колян опять пошел в койку. А Панас все сидел, не выходил, временами, звучными шлепками о воду обозначая свое присутствие. Оксана ушла в кухню, но почему-то не включала свет, хотя уже заметно стемнело. Костя умылся, сел на пенек, на котором кололи дрова, задумался о ней. Он не знал, что ему делать дальше. Напряжение ушло, стало много легче. Сидел, слушая как мучается Панас, вздыхал горько…
- Надо все-таки ехать домой – решил твердо. Вошел в дом, завернул в темную кухню испить воды. Увидел ее… Она сидела за большим обеденным столом одна, уронив голову на руки. Плечи сотрясались от глухих рыданий. Оксана сидела и плакала, горько всхлипывая, с обидой, как маленькие дети, искренно и долго. Ей было очень, очень тяжело, она страдала, переживала, волновалась, заботилась о них. А тут еще он… Костя…
А Костя стоял возле нее. Он готов был отдать все на свете, лишь бы она не рыдала. Стоял, и слезы наворачивались, набухали в глазах. Она была совсем беззащитной, бесконечно дорогой, милой… Неожиданно для самого себя, положил руку на вздрагивающее плечо, робко погладил. Она не удивилась, не подняла головы, не успокоилась. Он, осмелев сел рядом и стал гладить ладонью ее волосы, плечи, спину. Он не знал, что сказать. У него самого горький комок стоял в горле, по щекам капало, руки дрожали. Они сидели и молчали в темноте.
Послышались радостные голоса. Это девчонки возвращались с дискотеки. Шли веселые, пели песни, смеялись… Ворвались в кухню, увидели их, удивились, испугались, стали спрашивать, что случилось. Они ничего не знали… Оксана, закрыв лицо руками, молча, направилась к себе в спальню. Костя, вытирая глаза, бросился на улицу. Девушки разбудили Коляна, стали пытать, расспрашивать, выясняли, куда подевался командир. Когда все узнали, смеялись так, что тряслась крыша. Выходили на улицу, звали Панаса, кричали, что деревенские уже ушли и бояться нечего. А тот все сидел в сортире, изредка сбрасывая тяжелые лепешки…

Никто не знает, в каком облике
встретит человека Смерть...
Олицетворением может оказаться
образ прекрасной Незнакомки,
пред которой вольно или невольно
придется склонить колена...

Темный октябрьский вечер хлестал ледяными каплями дождя. По небу нескончаемой вереницей шли налитые свинцом тяжелые тучи. Ветер все выл и выл в провисших проводах, временами переходя в протяжный стон. Унылый колеблющийся звук, то пропадал в вязкой сужающейся мгле, то вдруг выныривал откуда-то сбоку, из темноты. Сеял мелкий промозглый дождь, все вокруг было напитано холодной влагой, редкие огни изб лишь угадывались в неровном сумраке.
Собачий лай доносился еле слышно, то приближаясь, то удаляясь, исчезая и внезапно появляясь где-то впереди. Дорога превратилась в непроходимую жидкую грязь, жирно чавкающую под ногами. Было холодно и сыро…
Серега Шинкин - сорокалетний автомеханик, неторопливо брел, месил сапогами, скользя и часто останавливаясь прикурить затухающую на ветру беломорину. С самого утра чинили бригадой заклиненный дизель, торопились, провозились до позднего вечера, почти не обедали, но сделали, запустили. Председатель совхоза обрадовался, обещал премировать всю бригаду. Это было кстати, потому-то и бились с мотором без передыха.
У Сергея семья - жена Варя, дочь Анюта - невеста совсем, шестнадцать недавно исполнилось, красавица. Сынишка - Ленька, одиннадцатилетний школьник, серьезный парень растет. Варвара - дояркой в совхозе, младше мужа, но насколько мудрее его и рассудительней, да и внешностью, статью, Бог не обидел. Повезло Сереге - любил ее сильно, горел, волочился, но своего добился, и вот - уже дети взрослые почти…
Такие мысли веером проскакивали в усталой закипающей голове, мелькали где-то в районе затылка, проносились перед глазами, согревали надеждой озябшую душу.
Сквозь моросящую мглу пробились два приближающихся огонька. Рейсовый автобус из райцентра нырял и хлюпал изношенной резиной покрышек, завывая мотором и буксуя в вязкой жиже. Обычно в ненастье автобусы не заходили в село, шли кружной асфальтовой дорогой, высаживая редких пассажиров на краю деревни. Путь этот был длинней, но безопасней. Только отчаянные лихачи смели пробираться по осенней грязи. Автобус сносило в кювет, или бывало, зарывался по самое брюхо, но сокращение пути на сорок шесть километров толкало водителей на риск.
- Припозднился, однако, двенадцатый час уже, - пронеслась мысль, и тут же ушла в темную слякотную муть.
Автобус остановился метрах в сорока возле сельмага, осветился на миг, скрипнул открывающимися дверями, высадил четверых, стрельнул черным выхлопом, и натужно ревя, продираясь, двинулся по маршруту, удаляясь красными точками стоп-сигналов.
Пассажиры, поеживаясь на трепещущем ветру, кутаясь, прячась от секущего мелкого дождя в воротники и капюшоны, как-то быстро и незаметно растворились в звенящей тьме. На месте остался лишь один человек - молодая женщина в городской легкой одежде и сапогах на высоком каблуке. Темный плащ раздувался на ветру, обвивая стройную высокую фигуру, каблуки полностью погрузились в жидкую грязь, легкой дамской сумочкой девушка пыталась прикрыть голову от пронзительных холодных струй.
Все это с удивлением отметил подходивший Сергей. Городские жители редко появлялись в этих краях, приезжали в основном свои же, деревенские, из окрестных сел или райцентра, к родственникам или на свадьбу, а то и на похороны. Появление в такую пору, непогоду, молодой женщины, озадачивало и как то даже тревожило. Болтающийся над дверями сельмага фонарь, слабым неровным светом выхватывал из тьмы одиноко стоящую фигуру.
- Здравствуйте, - шагнула навстречу девушка. – Пожалуйста, помогите найти дом Андрея Ильича Полежаева… - ветер растрепал густые волосы, швырнув в лицо сноп ледяных мелких брызг, и унес окончание фразы куда-то в пространство, гулко завывая меж темных раскачивающихся деревьев.
Сергей замер на месте… В колеблющемся свете прыгающего на ветру фонаря он увидел ее всю. Что-то бултыхнулось, забилось в груди, и ухнуло куда-то вниз, мысли неясным пугливым роем заметались внутри, глубоко-глубоко на самом дне подсознания ярко осветилось и тут же угасло тонкое, пронзительно-щемящее чувство чего-то большого и неизведанного, манящего близкой неизвестностью…
Мокрое от дождя, весьма миловидное, чистое белое лицо. Чуть припухшие яркие губы, аккуратный тонкий нос, изящные черные брови - все это накрепко впечаталось в память. Но больше всего изумили глаза - изумрудно–зеленые, светлые, – смотрели открыто, прямо, доверчиво, вопросительно, чуть требовательно и в то же время как-то иронично–ласково, проникая в неведомые никому глубины…
- Конечно, знаю, - прохрипел Сергей, и тут его осенило - Андрей Ильич Полежаев, дед Андрей, сосед напротив. Дом у него крепкий, большой, жил старик один, бабка давно уже умерла, родня разъехалась кто куда. У него часто останавливались приезжие, платили малую цену, угощали Ильича деликатесами и вином. Дед был веселый, общительный, гнал бормотуху и на чем свет материл Советскую власть…
- Проводите? - голос волнующий, негромкий, но внятный.
– Меня зовут Алевтина Генриховна, я учитель, буду преподавать в вашей школе физику и химию в старших классах, а жить пока у Андрея Ильича.
- А я Серега, Сергей, – поправился он, отчего-то пряча глаза.
– Зовите меня Аля, мне больше так нравится. Хорошо? – этот голос почему-то обезоруживал, удивлял и расслаблял, необъяснимо покорял, лишь тревожные молоточки стучали и стучали, пульсировали, бились, кричали…
- Аля, - произнес про себя Сергей. Какое имя! Похоже на музыку, чистую, живую… Аля, Аля… – повторял он, с тоской сознавая, что не забыть ему этого имени.
Он не понимал происходящего с ним, как-то вдруг, в один миг перевернувшего все его сознание. Была жена, семья, любовь… Все это никуда не делось, не ослабло и не ушло, жило, билось в нем. Он шел домой к родным, любимым, единственным для него. Ему до боли, сильно, захотелось оказаться в своем жарко натопленном доме, крепко обнять Варю, пасть на колени и целовать, целовать ее, просить, молить о прощении, биться головой и каяться, каяться…
Каяться? В чем? Что сделал он нехорошего? Жена была для него богиней, семья смыслом, в чем его вина? В чем?
Но Аля… Она стояла напротив, ледяной пронизывающий ветер неистово трепал ее волосы, струи дождя заливали ее всю, она стояла просто, спокойно и прямо, она ждала…
Никогда Сергей не знал другой женщины, не влюблялся и не желал, был серьезен и предан. В голове не укладывалось - как можно захотеть, возлюбить кого-то, кроме его ненаглядной Варвары. Он отдал всего себя ей одной, она была его частью, большей частью. Он растворился в ней, не хотел, не мог жить без нее, без детей, он существовал лишь для них. И вдруг… Он видел женщину, но не ощущал никаких мужских чувств, смотрел в ее глаза и сознавал что погибает, но не понимал почему. Ничто вокруг не изменилось, но эти минуты, эта вечность, перевернули для него вселенную.
- Идемте, - выдавил он, злясь на себя, свои ощущения, не поспевая за ускользающими, прыгающими в пустоту мыслями. – Идемте.
Идти было совсем непросто. Девушка шла рядом, оступаясь, скользя и запинаясь о скрытые в грязи колдобины. Шагать по сплошной вязкой жиже, утопая высокими каблуками, было невозможно. Брели кое-как. Впереди на горизонте полыхнуло, ветер донес обрывки далеких громовых раскатов. Гроза в октябре? Впрочем, ничто уже не удивляло в эту безумную ночь.
- Можно я буду держаться за Вас? – спросила Аля, в очередной раз, скользнув по раскисшей глине.
Крепко взяла его под руку, на мгновение чуть повиснув, тут же выпрямилась, и пошла увереннее, тверже. От неожиданности у Сереги подогнулись колени, он как-то вдруг оробел. Видел же, как ей непросто дается каждый шаг, не понимал, как можно приехать в такой неподходящей обуви. Хотел сам предложить, поддержать ее за руку, но почему-то стеснялся, трусил чего-то. От ее хрупкой, но какой-то сильной руки шли электрические волны, он это ясно чувствовал. В груди что-то ширилось, росло, заполняя его целиком. Усталость уходила прочь, уступая место бесшабашной лихости. Тяжелая голова светлела, мысли угомонились, затихли. Становилось легко и просто, естественно как-то.
- Далеко идти? - спросила она, вглядываясь в плотную мокрую муть, где по обеим сторонам утонувшей в грязи дороги, слабо просматривались ряды покосившихся сельских изб.
Деревня уже спала, лишь в редких домах запоздало вечеряли. До деда Андрея было километра полтора, Сергей жил напротив. Дальше за огородами раскинулось большое рыбное озеро, собиравшее в лето огромные стаи диких гусей и уток. Идти нужно было прямо, пройти старое кладбище, стоящее почему-то посреди села. Раньше, когда-то давно, оно стояло на краю, но деревня строилась, заселялась, и погост оказался, чуть ли не в центре. Затем повернуть направо, а там уже совсем рядом. Все это, малоразговорчивый Сергей выпалил без запинки, немало удивляясь самому себе.
А гроза медленно приближалась, дождь понемногу стихал, яркие зарницы выхватывали мрачные вереницы тяжело идущих туч, гремело все сильнее и ближе. Ветер подобрел, стал мягче, теплей...
- Расскажите о селе, о людях, - попросила Аля.
Она шла рядом, слушала, держась, прижимаясь иногда сильно к податливой Серегиной руке. Промокшая насквозь, озябшая, она внимательно смотрела под ноги, иногда поднимала голову, видела его лицо.
Голова окончательно прояснилась. Мысль работала быстро и четко. Хотелось говорить, рассказывать ей обо всем. Доверять. Он шел легко, видел ее лицо, глаза, чувствуя искренний интерес к своим рассказам. Сергей говорил, да что говорил, вещал, пел. Давно уже никто не просил его что-либо рассказать, донести. Оказывается, ему этого не хватало. Ни один человек не слушал его так внимательно, терпеливо и неподдельно, как эта девушка. Женщина. Чувства были приятными, легкими. Ощущение нужности, причастности, охватывало его. Он знал, что без него она не дойдет, не найдет нужный дом, заблудится, потеряется, раствориться в осенней тьме.
В перерывах между вспышками дорога, село, тонули в кромешной мгле, чудилось, будто весь мир куда-то провалился. Не осталось никого кроме них, все спряталось, скрылось, унеслось. Это сближало, окутывало завесой тайны, тревожило… Казалось, никогда не кончится ночь, гроза, дождь, они будут идти вместе, рядом, время будто остановилось для Сергея. Он неожиданно встревожился, встрепенулся, но тут же, сник. Было хорошо, спокойно.
Вдруг Аля вскрикнула негромко, осела на подогнувшихся ногах, охнула, но сразу выровнялась, остановилась.
– Что? – не на шутку струхнул Сергей. - Аля, что?..
– Я, кажется, сломала каблук, - она подняла ногу, и он увидел изящный сапожок с бессильно болтающейся шпилькой.
– Больно?- встревожился Сергей.
– Вроде бы нет, – в голосе расстройство и отчаяние. - Что теперь делать, как дальше идти? – она отвернулась, притихла, ему почудилось тихое всхлипывание.
Опустился на колени прямо в грязь, взял в свои руки злосчастный сапожок, оторвал каблук совсем, положил себе в карман.
– Что-нибудь придумаем, – он поднялся, заглянул в промокшие то ли от слез, то ли от дождя, такие близкие волнующие глаза.
Порыв ветра отбросил темную вьющуюся прядь густых волос. Что-то блеснуло и тут же погасло. Сергей увидел две маленькие золотые капли сережек в виде ползущей то ли ящерки, то ли саламандры. На месте глазка стоял крохотный бриллиант, именно он искрился и сверкал в отблеске молний. Еле отвел завороженный взгляд.
Решился. Схватил Алю на руки, прижал и понес, зашагал, бухая сапожищами и разбрызгивая все вокруг. У него за спиной вырастали крылья, он шел, летел вперед, навстречу грозе, молниям, громовым раскатам, бесконечности…
Он не замечал ничего, видел лишь удивленно, в упор, не мигая, смотревшие на него зеленые, цвета морской глубины, близкие глаза. Сергей шагал и шагал, говорил что-то, запинался, усилившийся дождь заливал его лицо, а он все торопился, мчался, переступая какие-то бугры, скользкие рвы, обходя непонятно откуда возникающие невысокие металлические оградки. Боковым зрением пригрезились темные покосившиеся кресты, обветшалые могильные памятники, мокрые почти уже стершиеся надписи…
Он все прижимал и прижимал ее к себе, не чувствуя тяжести. Аля смотрела спокойно, без напряжения. Сергей тонул, растворялся в этом взгляде, выныривал на секунду, и опять, опять скрывался в манящем, зовущем, ускользающем изумруде этих чудесных, ослепляющих глаз…

* * * * *
Страшной силы треск разорвал пылающее небо зигзагообразно надвое. Шибануло так, что природа содрогнулась от ужаса. Сергей будто налетел на что-то, встал, оцепенев от страха…
Все вокруг окутал сплошной плотный туман, в небе взрывалось и гремело. Он стоял по горло в ледяной воде озера, а волны били и били в лицо, накрывали с головой, загоняли в остывающую глубину. Его трясло, он крутил головой, не видя спасительного берега. Ноги утопали в илистом дне, холод сковывал, сжимал, пронизывал до последней клетки.
– Надо попробовать задним ходом, – возникла своевременная мысль. Пошел медленно-медленно, еле вытаскивая затягивающие вязким илом сапоги. Казалось, прошла вечность, прежде чем вода начала спадать. До пояса, потом до колен… Сергей повернулся, вздохнул шумно, сделал еще один шаг, и обессилено рухнул на мокрую землю…

Его обнаружили на рассвете, подняли, понесли к недалекому Серегиному дому. Он еще дышал, сдавленно, хрипло…
Варвара, не спавшая ночь, ждущая мужа, отшатнулась в беззвучном крике, но тут же, взяла себя в руки.
– Живой? - спросила…
- Да вроде бы… - отозвались мужики, пряча глаза.
Рассказали что знали, где подобрали, как не могли определить - жив ли?
- Не жилец он, – ляпнули…
– Что?!. - пронзительные черные глаза смотрели зло, яростно прожигая лучом.
Мужики поежились, заволновались…
- Ну-ка, брысь отсюда, привезите лучше фельдшера из района, а то запричитали как бабки старые! - решительности и мужества ей было не занимать, да и какая-то злость, жалость к Сергею придавали сил.
Встали дети, увидели, испугались, стали что-то спрашивать.
– Быстро топите печь, грейте воду. А ты, Аня, помоги перенести отца.
Варя уже разрывала, снимала грязную мокрую одежду, она знала, что ей делать.
Его помыли, вытерли, с трудом донесли, положили в чистую кровать. Достали из комода теплое исподнее, спрятанную бутылку спирта. Варвара долго, до красноты растирала холодное тело, ноги, спину, затем обтерла спиртом, надела на него белье, обложила бутылками с горячей водой.
Сергей дышал неровно, но неясный румянец пробивался на щеках. Она разделась, легла рядом, согревая теплом своего тела, укуталась в одеяло, и не выдержав зарыдала, завыла… Слезы лились ручьем, горячие, горькие, капали и капали ему на лоб, скатывались по щекам и застревали где-то в подушке.
После обеда привезли фельдшера. Он долго слушал дыхание, стучал по груди и спине заскорузлыми, жесткими пальцами, все охал да ахал, ускользая взглядом и, наконец, выдал диагноз – двусторонняя пневмония. Покачал головой, сделал укол, сказал, что приедет через три дня. Ушел.
Серега метался в жару, бредил, хрипел. Варя сидела рядом, обтирала лицо, смачивала губы и лоб водой. Из затуманенных горем черных глаз, все лилось и лилось. Она уже не вытирала слез, щеки опухли, покраснели. Никак не могла понять, почему он не дошел до дома, и как его занесло на это озеро? Ведь он не был пьян, да и пил редко, не любил этого. Что случилось с ним? Неужели умрет? Ну уж нет, не бывать тому, вырву его из смертельных лап, вылечу, выхожу, слезами отогрею, не отдам… И все будет по прежнему – хорошо…
Вечером соседи привели с другого конца деревни Фоминишну – старую горбатую бабку-ведунью. Многих излечила она травами да заговорами, колдовством. Жила на отшибе, держала свиней и коз, редко покидала избу, а охранял ее и хозяйство огромный, одноглазый, злющий пес.
Бабуля прошла к кровати, глянула в передний угол и, не увидев иконы, неодобрительно сверкнула глазом, покачала головой. Зажгла держащую в руке сухую можжевеловую ветку, и давай окуривать Сергея, что-то угрожающе бурча себе под нос, брызгая шипящими искрами, все наклоняясь и наклоняясь к его лицу, все ниже и ниже… и вдруг, страшно заскрежетала зубами, застонала, отпрянула, поперхнулась. Ветвь с треском погасла, догорела, всю комнату заволокло едким дымом. Фоминишна резко крутанулась на месте, дико вращая закатившимися зрачками. Жутко было наблюдать это действо.
- И–и–и, голубушка, – увидев Варю хрипло прошамкала еле слышно. – Женщина… Молись… - ничего больше нельзя было разобрать.
Позже, успокоившись, поведала колдунья, что была женщина. Что молиться нужно Николе-Угоднику, только он сможет помочь. Вытащила два кулька с травой и маленькую баночку со снадобьем. Объяснила: мол, отваром одной травы нужно обтирать ноги, другой отвар пить, пить долго, часто. А заветным снадобьем дважды в день натирать виски и лоб. И молиться, молиться…
- Но, как же, молиться? – спросила Варя. - Ведь ни молитв не знаю, да и икон в деревне теперь не сыскать, все уничтожили, попрятали в лихие годы…
- Молись… – отрезала ведунья, сгребла в мешок деньги и продукты и вышла, сердито стуча клюкой.
- Да что там за женщина еще? - Варя не очень-то верила бабке.
Знала всех жителей в лицо, деревня не была большой, и жизнь каждого была как на ладони. Все всё обо всех знали, какие-то события случались редко, и обсуждались, перемывались, на каждой завалинке. Она знала мужа, семнадцать лет вместе, он не видел никого вокруг, кроме нее, не было даже намека, повода, он весь полностью принадлежал ей.
- Вечно у этих ведьм женщина какая-нибудь виновата, то порчу наведет, то сглазит, то болезнь нашлет, - Варя зябко передернула плечами, отбросив бабкину фантазию, как совершенно нереальную.
Сергей лежал, разметавшись на кровати, ворочался, мычал что-то невнятно. Похудевший, посеревший, жалкий, лишь на осунувшемся скорбном лице горел лихорадочный румянец. Слезы опять брызнули горячими каплями. Обняла, прижалась к нему, всхлипывая сдавленно и горестно…
Старая, истертая, треснувшая иконка, нашлась на чердаке у тетки Лукерьи, крестной Варвары. Бережно завернув в чистую тряпицу, принесла домой, поставила на стол. Долго рылась на дне сундука, нашла свечной огарок. Зажгла. Когда-то давно, совсем еще маленькой девочкой, бабушка учила ее каким-то молитвам.
Ничего не вспомнила Варя. Советская власть начисто стирала генетическую память народа, уничтожала веру, отрицала саму возможность существования Бога. Варвара была в школе активной комсомолкой, эти вопросы ее совершенно не интересовали. Раз все говорят, что нет Его - наверно это действительно так, даже думать об этом тогда, было неинтересно. И вот, какой-то Угодник… Она долго, пристально вглядывалась в пробивавшийся неясно, седой лик старца. Все не могла осмыслить, понять, чем же он может помочь Сергею. Изображение на иконе постепенно становилось четче, стали появляться детали - борода, крест…
Она смотрела, и горький ком подступал к горлу. Понимала, что нужно что-то сказать этому доброму старичку. А комок все ширился, полнел, рос, не давая дышать. И тут ее словно прорвало… Она начала говорить, говорить страстно, неуверенно, несколько бессвязно, искренно и громко.
Вспомнила, как познакомилась с Сергеем, как таскался, увивался за ней. Она была молода, красива, знала это, и использовала вовсю. Многие парни ухаживали за ней, добивались ее, а она все крутила и крутила, увлекала, обольщала, и оставляла без жалости. Бывало, ссорились из-за нее, ей это очень льстило, и как-то даже волновало… Вечерами, молодежь частенько собиралась возле ее дома. Пели, смеялись, шутили. Серега был одним из них, ничем она его не выделяла, бывало даже, острее чем над остальными подшучивала. Он терпел все, не сводил с нее серо-голубых глаз, робел, мямлил что-то, краснел и глупо улыбался. Ей нравилась популярность, зависть подружек, внимание парней и воздыхания юнцов. Она чувствовала себя королевой, гордо несла корону, снисходила…
Пока. Пока однажды вечером в клубе, на танцах, не случилось большой пьяной драки. Кто-то саданул гирькой Серегу по голове. Он рухнул, поверженный, неживой. Лежал не двигаясь, неловко подвернув под себя руку. Раздавленный, жалкий…
Варя кинулась к нему, вытащила, выволокла на свежий воздух. Из разбитой раны хлестала бурая кровь, рана была поверхностная, не опасная. Она, конечно, этого не знала. Испугалась страшно… Схватила эту беспечную головушку, прижала к упругой груди, зарыдала, запричитала по-бабьи…
Он лежал оглушенный, и кровь смешивалась с ее слезами, стекала, капала на землю. Открыл глаза, увидел ее близко, удивился, улыбнулся, произнес первые свои, какие-то несуразные слова любви…

Этот случай перевернул Варину жизнь навсегда. Она стала серьезней, строже, внимательнее к себе. Видела его, и понимала, что он другой, не такой как остальные, особенный чем-то. Не могла объяснить себе, что в нем такого, пока простая, тонкая как нить мысль, не пронзила ее – он мой, мой навеки, навсегда…
Как, откуда возникло у нее ответное чувство, она не понимала, да и не хотела понять. Она отдалась чувству целиком, вся, окунулась в него с головой, зажгла в себе и в нем такое пламя, такой пожар, что все остальное, неважное, ушло, сгинуло, отодвинулось куда-то.
Незаметно быстро сыграли свадьбу, скоро родилась дочь, потом Ленька… Варя была счастлива, она не ошиблась в нем, он не переставал любить и удивлять, был интересен ей, предан и горяч…

Каждый день теперь, она натирала его снадобьями, поила горькими отварами, кормила как ребенка. Сергей ненадолго возвращался в сознание, удивленно, внимательно смотрел на нее, детей, обстановку, и падал обессиленный, хрипел, кашлял надсадно и гулко. Варе истово хотелось верить, что он поправится, встанет. Вечерами, когда все засыпали, она говорила с Угодником, рассказывала ему о семье, детях, сельских новостях. Просила, молила, упрашивала простить ее, и сжалиться над Сергеем. Ей казалось, что в случившемся чем-то очень виновата она…
Долгие шесть недель провел Сергей между небом и землей. Потихоньку стал садиться в кровати, говорить. Он был, еще очень слаб, но кризис, кажется, миновал. Варя летала на крыльях, поила, кормила, согревала, ни на секунду не оставляла без внимания.
Однажды ночью она в тревоге проснулась – Сергей звал кого-то, метался на кровати, бредил. Варя кинулась к нему, босая, сонная, стремительная. Он повторял и повторял имя, с каким-то необычным, несвойственном ему выражением, звал и звал, искал, плакал… Она остановилась, вслушалась, и будто плеткой стеганули – Аля… Аля… Аля…
Чуть свет, понеслась к Фоминишне, рассказала обо всем. Бабка опять жгла ветки, бурчала под нос заклятия, плевалась на четыре стороны, страшно скрежетала клыками, била оземь клюкой, и наконец выдала:
– Она это… Берегись…

* * * * *
- Да кто же это? - Варвара шла домой, мучительно перебирая всех жителей.
В селе ни одного, даже отдаленно похожего имени не было, никого так не называли.
– Да кто же это? - взмолилась она. - Кто?
Сергей спал. Она вошла, опустилась рядом. Долго глядела в измученное, усталое, до боли родное, любимое лицо. Губы дрожали, из глаз потекло, полилось, всхлипнула не удержалась, бросилась целовать, лобзать эти губы, волосы, лоб… Заливала его слезами, рыдала, в каком-то исступлении повторяла - не отдам никому, не отдам, не отдам, не отдам… Он проснулся, задыхался в ее объятиях, пытался спросить… Варя неистово целовала и целовала, и все повторяла, повторяла, повторяла… и наконец обессилев, смолкла, уронила голову в подушку и затряслась в беззвучных рыданиях…

Серега поправлялся. Он уже медленно, аккуратно, ходил по горнице, был задумчив и тих. Сидел возле печки, курил, подкидывал поленья, грелся. Варвара подошла сзади, обняла, легонько коснулась губами светлых волос…
– И что же это за Аля? – спросила ласково, негромко, по-доброму…
Сергей вздрогнул, сжался, замер… Горячий пепел обжигал пальцы, он не замечал… Помнил все. До самой мелочи. Четко, ясно, натурально. Эта страшная, ненастная ночь, все время была с ним. Он видел девушку, осязал ее, помнил каждое прикосновение, слово, фразу… Тонул в зелени глаз, а волнующий мягкий голос жил, звенел в нем прекрасной песней…
Не хотел ничего скрывать, тем более от Вари, просто все не мог найти нужных слов, решиться, объяснить. Он верил, знал, что Аля где-то рядом, что совсем уже скоро он увидит ее еще раз. Ему ничего и не надо-то было больше, лишь взглянуть, убедиться, что все хорошо…
Варя ласково трепала его отросшие волосы, ждала…
Сергей начал говорить. Медленно, хрипло, с трудом находя слова, часто останавливаясь, переводя дыхание. Знал, она верит ему, понимает, переживает вместе с ним, волнуется. Он рассказал все, до мельчайших подробностей, долго молчал, вздыхал, курил, ждал чего-то.
- Она сейчас у деда Андрея живет? - спросил…
- Да что ты, Сережа, постояльцев у него уже давно не было. И автобус в тот вечер в село не заходил. И никакой Али в деревне нет, тем более из города, – Варя с жалостью и состраданием смотрела на него.
Она успокоилась, глаза посветлели. Верила ему, знала, что он не способен обмануть, схитрить.
- Да как же? - Сергей сначала ничего не понял. Кликнул сына. Ленька вошел с котенком на руках.
- Алевтина Генриховна, учительница физики и химии у вас в школе работает?
- Да что ты, батя! Физику и химию у нас Роман Михалыч ведет, давно уже. У нас вообще такой учительницы нет…
Серега как-то сник весь, потух. Он стоял и не верил. Он ничего не понимал. Казалось, что-то уходило, уплывало, растворялось в пространстве. Перед ним опять проносились видения - глаза, губы, рассыпанные по ветру волосы, и этот незабываемый взгляд…
Его знобило, трясло, лихорадило. Варя мягко, по-матерински, отвела его, уложила, укутала. И все гладила и гладила, пока Сергей не уснул.
Ночью, когда все спали, встал, тихо прокрался, вышел в сени. Нашел висевший на гвозде, грязный бушлат. Сунулся в карман. Руку обожгло, ошпарило… Разжал пальцы – на ладони чернел сломанный женский каблук-шпилька…

* * * * *
А на улице уже вовсю хозяйничала зима. Все завалило снегом, занесло. Село стояло в белом, нарядном покрывале. Мороз слегка жалил, бодрил, веселил…
Приближался Новый Год. Ленька сгонял на лыжах в близкий лесок, срубил небольшую елочку. Вместе нарядили, зажгли гирлянду.
Варя еще не пускала Сергея на улицу, берегла. Он кашлял, по ночам иногда поднималась температура. Лежал, сидел, читал книги. Задумчивый, немного грустный, чуть постаревший. Смотрел на жену, детей, тихо радовался, любил. Он понял что-то очень важное. Такое, чего многим понять не дано, к чему он шел всю жизнь, для чего была та ночь…

Дети уже спали. Варя тоже дремала, ждала Сергея. Он, по обыкновению, сидел на маленькой табуреточке перед пылающей печкой, курил перед сном. За окном было тихо, падал пушистый снег. Поленья потрескивали и гудели, где-то сверчок завел свою песню, тикали ходики в кухне…
Залаяла во дворе собака, отрывисто, зло. Почудился легкий скрип шагов. В ставень негромко, требовательно стукнули. Варвара подняла голову:
– Кто это?
- Пойду, гляну, - Сергей накинул шубейку, вышел. Собака на улице рвалась и гремела цепью, лаяла ожесточенно, яростно…
И вдруг сникла, заскулила, завыла леденяще, пронзительно, тонко, тоскливо…
Варя вскочила, побледнела, заметалась в отчаянном предчувствии. Сердце разрывалось, в висках ожесточенно стучали, гремели стальные молоточки, голову сжимал и сжимал беспощадный ледяной обруч, все вокруг кружилось и грохотало, из глаз летели ослепляющие, звенящие искры, нечем было дышать. Все окутал сизый плотный туман. Ярким сверкающим фейерверком распороло, разорвало, подожгло, ударило…
Аля-а!.. - страшная догадка опрокинула, понесла… Варя рванула во двор, всклокоченная, неодетая, страшная в своем открытии…
Сергей неподвижно лежал на стылой земле, уткнувшись лицом в свежевыпавший чистый снег. Он был уже мертв…
Она кинулась к нему, повернула и отшатнулась - остывающее лицо было блаженно счастливым, в широко распахнутых глазах угасала жизнь, а приоткрытые губы будто шептали заветное имя…
В сжатой руке вдруг что-то мелькнуло, меж коченеющих пальцев высунулась, и удивленно закрутила головой, не то ящерка, не то саламандра. Сверкнула бриллиантом глаз и юркнула в поленницу…


Сентябрь 2010г.

Муз.и исполнение И.Алексеевой http://www.stihi.ru/avtor/tejya1960
Под редакцией В.Коробова http://www.stihi.ru/avtor/mrvladko49

Песня на странице Ирины http://www.chitalnya.ru/work/840456/

Вы на клавишах души моей сыграйте,
Только реквием, я Вас прошу, не надо.
Что-то нежное для сердца... Мне дайте!
Я сегодня всему новому рада…

Отпустить и забыть, всё что было.
И уйти, не оглянувшись ни разу.
« Ты меня никогда не любила!»
Кинешь вслед мне эту горькую фразу.

Только мне так легко и свободно,
Я как в детстве могу быть собою...
И идти куда сердцу угодно.
Не играя в прятки с судьбою...

Помогите, Ангелы, молю,
Мне не растеряться в этой жизни.
Дайте силы выстоять в бою,
Чтобы светом наполнять все мысли.

Научите принимать людей
Ничего от них, не ожидая
И дарить тепло души своей,
Просто так без перспективы рая.

Поднимите если упаду,
На своем пути не так ступая
И коль суждено гореть в аду,
Вы меня не бросите, я знаю.