Works

мама, мне тесно и душно в жгучем быту порушенном. вымышлен я неуверенно в космосе мёртвом, похеренном.

Страсти Господни…слышишь «распни, распни»? Гвозди в ладони… чаша не мимо рта… Мы, задыхаясь, молча считаем дни. Раненый в спину этот апрель картав. Слово надломишь, уксусом смажешь слог, Чтобы продлилось, выжгло до капли жизнь… Если любовь – это ты, мой усталый Бог, Значит, в тебя я верю. А ты? Скажи… Жен мироносиц племя – не мой удел,

Сознаюсь честно: не доводилось мне мять ржи над пропастями, откладывать яиц по кукушкиным гнёздам, в жизни своей я не гонялся за голубыми марлинами и не держал ответ за прирученных мною. Зато дважды был женат, погибал два раза, хранил собственную ногу в холодильнике, беседовал с разумными дельфинами на дне морском и даже, было дело, целовал однажды леди Гамильтон... - Ну, и что? - спросите вы. - А ничего, – отвечу я, хитрея мудрым глазом, и затянусь покрепче самодельной папиросой... - Слушай, Барамунда, хорош уже здесь пред нами, интилигетныме людями, бля, милордом прикидываться! Колись, чо там у тебя!

ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕИЗДАННОЙ КНИГЕ, КОТОРОГО МОГЛО БЫ И НЕ БЫТЬ «Дом опустевший хлопает ставнями. Скоро снесут его – слишком уж стар… Все мы становимся сентиментальными – Все, кто от жизни немного устал…», – негромко, чтобы не разбудить родственников и соседей, пою я, аккомпанируя себе на старенькой гитаре, купленной сорок с лишним лет назад, клеенной-переклеенной не единожды, но, как это ни странно, вполне прилично звучащей до сих пор… «…Я возвращаюсь мыслями в прошлое

За невину Унижена непрощением, А за вину Прощения попросили… День святой Не имеет уже значения, Господи Боже, Не ссучиться дай мне силы! За невину –

...Жила-была Женщина. Ничего себе так фемина: и колготки у неё в сеточку и грудь аж третьего размера. Был у той Женщины муж: тиран и мерзавец, как водится. А жизнь проходит, а счастья и не было, и нет. Ну, всё как у людей, короче... И вот надумала Женщина сия муженька своего извести: достал уж больно он её, вконец измучил сердешную. Лежит бывало изверг вечерком, на мягком диване развалясь, голубцов со сметаной объевшись, и орёт жене благим матом: - А и как же там наша киська поживаеть?