Стиль. Смысл. АртПерсона

	  
	  
1
У бабки  Ели поперёк лба осталась память о муже - шрам.  Бил, чем придётся, чаще вожжами. «Чтоб ему там вечно гореть!» - говорила она. Даже мёртвого не прощала. А пошла за него «убёгом» - против воли родителей. Ей семнадцать было, а Мишка служил у старшей сестры в батраках. Убежали, жили на стороне, кинулись родителям в ноги, обвенчались.

В тридцать пятом уехали с Алтая в Среднюю Азию, бежали от колхозов. Там, мой дед заразился тифом и умер. «Тятя, тятя! –  Нюрка плача бежала за телегой с гробом –  обидно было, что не взяли прокатиться до кладбища.

В тридцать девять бабка осталась вдовой с двумя детьми – тринадцатилетним Ванюшкой и шестилетней Нюрочкой. Девчонка была порченная. В два года у неё за ухом появился нарост. "Надо долбить кость",- сказали врачи. В результате был повреждён лицевой нерв, и Нюрка окривела: правая сторона  личика стала маскообразной, рот сдвинулся влево, а правый глазик, хоть и прикрывался веком, но плохо.

Родня из Сибири позвала Елю к себе: «Едь, Корчажиха, кусок тебе и деткам найдётся!» Дед был мастером по корчагам,  его прозвали  в алтайской дерневне Локти Корчажником, ну, а жену, естественно, Корчажихой.

В поезде из Средней Азии в Сибирь к Ельке привязалась молдаванка: Давай погадаю, что было-что будет, скажу!» Что было бабке  опостылело итак, а вот что будет узнать охота стало.

-Жизнь весёлая у тебя будет, выпивать полюбишь, много мужчин вижу, но взамуж никто не возьмёт. Мальчонку потеряешь – не щас, в парнях. С девкой поласковей будь – с ней жить, у неё помирать будешь. Помрёшь, вижу, в большой  церковный праздник. На Паску, думаю.

Поезд отстукивал километры. Ванька с Нюркой  посапывали, а у моей бабки  зрел страх перед Пасхой. Каждый год в страстную неделю она ходила по земле, как в последний раз, узелок со «смертным» был заготовлен  сразу же по приезде в Сибирь. На последние деньги купила тапки, кофту, юбку, платок. Плача, просила сестру Агафью: «Сестрица, вы уж с Мосеем деток моих не бросайте, в приют-то не сдавайте!» Муж Агафьи Моисей цикал: « На тебе, кобылка, ещё пахать да пахать, а ты помирать собралася. Полвека ишшо пробздишь».
Как в воду глядел – умерла через сорок пять лет, на восемьдесят пятом году, 26 декабря. Но всю жизнь, перед Пасхой, её охватывал предсмертный ужас.
Иван в сорок втором погиб под Ленинградом. У  Анны в пятьдесят шестом появилась незаконнорожденная девочка – я.

 

	  
______(быль)
 
Деревенька под Тихвином...
Жаль, названье не помнится.
Место малое, тихое,
А легендами полнится.
 
Палисады той вотчины
В загородках штакетника
Путь-дорогу с обочины
Поджимают - им тесненько.
 
Там ветрюги известные –
Холодами испорчены;
Нордно-остные, вестные
Хлещут по сердцу, чёрствые.
 
Дом стоял на окраине
С трёхметровым строением –
Бессердечным хозяином
Был забор – ограждение.
 
Злобным шёпотом здешние:
«Спрятал, жадина, яблоньки!
От соседей, тварь грешная,
От седых, и от маленьких!»
 
Скорым поездом времечко
Просвистало-проехало;
Жмоту старому в темечко
Смерть косою заехала.
 
Хоронили, не хаяли:
Дельный, мол, - по-хорошему;
Время выбрали в знахари:
Пал забор – канул в прошлое…
 
Ох, вы зимы студёные,
Ветром сад обесснежили;
Стали яблони тёмными, -
Без забора в нём не жили…
	  

В ночи не знаю брода.
Каких ещё вам слов,
пастух козлобородый
и знатный птицелов.

Гори оно, сгорая!
Мне не достать до дна.
Столица золотая
на дне погребена.

Сорвётся камень гулко,
как нож, тропа узка -
проулка, переулка,
пульсации виска.

И только щебет птичий
так сладок, что сполна
в нём старость и величье
кубратского вина.

	  

А. П.

В степи кузнечики стрекочут,
у них контора на паях,
они гадают и пророчат
они - на весь Чумацкий Шлях.

Ах, дай поспать мне на дорогу,
не дай, не выспавшись, уйти.
В степи немного ближе к Богу,
чуть ближе к Млечному Пути.

Я понимаю с полуслова
о чём кузнечики поют,
почём степную пыль Азова
и воздух горький продают.

Гончарный круг - моя дорога,
на нём кружусь, его кручу
вокруг степного Таганрога,
не покидаю, не хочу.

Скрипит телега и лошадка
трясёт гривастой головой,
и воздух горький сыплет сладкой
степных кузнечиков халвой.

	  

Я бы счастье нашёл где-нибудь,
я купил бы его в магазине,
со слезами упал бы на грудь
неуживчивой женщине Зине.

Я бы счастье поставил на стол,
не осталось бы счастье в посуде.
Я пьянею как дикий монгол,
а не как все приличные люди.

Я проснулся бы утром потом,
с головою, как бубен шамана,
и приник бы душою и ртом
к озерку голубому стакана.

Если хочешь, всё это сотри,
не оставь запятой или точки.
У меня остаются внутри
три-четыре короткие строчки

из каких-то таинственных мест,
из медвежьей берлоги Расея,
где храпит и рыдает Модест
на суконном плече Алексея.

	  

 В окно летят снежинки роем,

 как мотыльки в июльский зной,

 что на душе сейчас откроем

 мы перед этой белизной.

 

 И пусть не вспомнится плохое,

 о лучших днях поговорим,

 а в нашем доме запах хвои,

 и пахнет солнцем мандарин.

 

 Ты нежность слов на вкус попробуй,

 что снилось будет наяву,

 на серость молятся сугробы,

 а яблони - на синеву.

 

 Фонарь на свет снежинки ловит,

 и ветер плачется - один...

 а в нашем доме запах хвои,

 и пахнет солнцем мандарин.

 

 Валерий Мазманян

	  

                                                                                                                                         117

Позёмки пена смыла горизонт.

Мы спим ещё, не ведая и сами,

Как далеко простёрся этот сон,

Как он захвачен встречей с небесами.

 

И это шаг! – от выспренних высот

Вернуться в плоть до часу пробужденья,

К смятенью неосмысленных забот

От ясноокой радуги Творенья.

 

Будильник распорол парящий сон,

А за окном у вьюги в подвывалах

Блуждают души, чей паром снесён,

Иссякла плоть, и радуга –

                                             пропала…

                                                                             

2004

	  

Блаженная звезда,
ты освети мой век.
Я долгие года
ни волк ни человек.

Ещё не отыскал,
уже не отыщу -
ночной лесной оскал,
Давидову пращу.

Блаженная моя,
упавшая во мрак
холопов и бояр,
волков, лисиц, собак.

На сердце у меня
древесный тёмный мох,
в глазах моих - стерня
помножена на вздох.

Есть соты на земле,
из воска тишины,
из белизны во мгле,
из нежной белизны,

из жалости ко мне,
их мёд из трав речных,
из трав на глубине
людских глазниц ночных.

Какое дело нам,
что, Богу помолясь,
возвёл когда-то храм
один славянский князь?

Ведь ты сошла с небес,
упав на холмик, где
подходит волчий лес,
как человек, к воде.

	  

1987

От вина и яблок соловея,
ничего уже не говоря,
разметала кудри Саломея
по большой подушке января.

Как гремело новое монисто,
как сверкали бусы, бог ты мой!
Как сияли волосы искристо!
Так, что заплатили головой.

Царь храпит, замучили полипы.
Спит прислуга, спят цепные псы.
Облако касается Антипы
лезвием кровавой полосы.

Темнота сгущается над краем
и переливается за край
очень чёрным, очень тихим граем
не пойми каких крылатых стай.

Оттого, что так темно и тихо,
как в зрачке, глядящем не в укор,
поминаю танцы-шманцы лихом
и мечу окурочки во двор.

Саломея спит. Всего прикольней
то, что лягу с ней, без лишних слов,
силуэтом дальней колокольни
бьющееся сердце проколов.

Вверх