Право на ошибку и право на счастье
Фильм Эрика Поппе «Мутная вода», другое название «Неспокойная вода», в оригинале картина называется немного по-другому, «Troubled water», что в переводе звучит как «Невидимый».
Очень серьёзный фильм, затрагивающий очень серьёзные, /я бы даже сказал «вечные», библейские/, вопросы, такие как покаяние и прощение.
Эрик Поппе /род. 24.06.1960 Осло, Норвегия/, норвежский режиссёр, сценарист, продюсер, /бывший фотокорреспондент/. Один из лучших современных режиссёров Скандинавии.
История, предложенная авторами фильма, перекликается с библейской историей о жертвоприношении. Думаю, почти все её знают, тем не менее напомню в двух словах. Решил как-то бог испытать веру Авраама и приказал тому принести ему в жертву сына Исаака. Авраам выдержал испытание и в последний момент Бог заменил Исаака на ягнёнка.
Есть ещё ссылки, /не такие явные/, не буду раскрывать свои догадки, дабы не испортить впечатление от фильма.
Двое подростков, по глупости, /глупая бравада/, похищают коляску с ребёнком. Невинная шутка оборачивается трагедией, ребёнок погибает. Подростки попадают в тюрьму, одного из них Яна Томаса, /Пол Сверре Валхем Хаген/, за примерное поведение освобождают досрочно. Он устраивается на работу церковным органистом и пытается начать жизнь с «чистого листа». Пастырь этой церкви, мать-одиночка Анна, /Эллен Дорит Петерсен/, сочувствует ему, жалеет, да и сын её Исаак (!) тянется к Яну. А от жалости и до любви недалеко.
Но однажды в церковь приходит мать похищенного ребёнка, Агнес, /Трине Дюрхольм/, на «чистом листе» новой светлой жизни начинают проявляться старые грехи.
В молодости всё кажется просто, детские шалости несерьёзными, а мнение сверстников, /друзей/, чуть ли не догматом. Хочется выделиться из толпы, заявить о себе, влиться в жизнь на правах полноценного, взрослого человека. А не знаешь, как, а не знаешь чем, а ничего не знаешь, опыта нет. Это когда ещё придёт мудрость, /если придёт/, когда обычно ничего уже, /почти/, не исправишь, никого уже не вернёшь. Люди оно конечно вокруг не звери, постараются понять, посочувствуют, но в душу же не влезут, прошлое твоё не перепишут, грехи не отпустят. Даже если ты в Бога не веруешь, твоё прошлое с тобой и совесть твоя не спит со всем из этого вытекающим.
А если случайно? Так ведь убийство. Случайность тоже не на ровном месте возникает, да и бывают ли в этом мире случайности. Ты вот родился однажды на свет, мама случайно залетела, и родился вроде бы как случайно. Конечно потом скажут не случайно, по любви и всё такое, но сам понимаешь, как оно. Родился и жил, жил и убил, /случайно?/, и теперь вот ищешь исходя из прожитого и совершённого в своей жизни смысл. Смысл в бессмысленности. В бессмысленности жизни и своей в частности и бессмысленности всего остального в целом.
Ну да ладно отсидел положенное, вышел на волю с чистой совестью, /?/, перспективой новой, счастливой жизни. Вот только про счастье видно громко сказано. Но ведь каждый человек имеет право и на ошибку, и на счастье. Или это только так говорится, для красоты словца. Счастье красивая сказка для бездельников, сидящих по кинотеатрам да за ноутбуками.
В жизни не так всё просто, не так красиво, как хотелось бы, не так логично, не так как мечталось. Жизнь вообще не такая, как хочется, не такая, как её понимаешь, или хочешь понимать, бессмысленна и несправедлива. Именно тем, что несправедлива и бессмысленна. Вроде бы что-то и зависит от нас, какая-то малость, да и то по молодости не разглядишь вовремя. Так и живём, барахтаемся в пучине жизненной, если выжить посчастливится. Посчастливится, чтоб потом всю оставшуюся часть жизни искать ответ на вопрос.
Как жить дальше? Как жить дальше после случившегося, зачем жить дальше, как и перед кем свой грех страшный отмолить. Кто простит и простишь ли сам себя.
Скажу честно я ответов на эти вопросы не знаю.
Говорят, от тюрьмы да сумы не зарекайся. А я б сформулировал немного по-другому, от своей совести не зарекайся, ближе к старости проснётся и всё напомнит, за всё спросит, да простит вряд ли. Себя не обманешь, не убедишь в обратном, если что не так было. Только не подумай, что другим лучше. У каждого своя война, свой ад, свои демоны в голове.
Такова жизнь, ошибки надо признавать, исправлять, а если не можешь исправить надо платить по счетам. Хочешь, не хочешь придётся.
Корчажиха
Автор Золотаина ГалинаУ бабки Ели поперёк лба осталась память о муже - шрам. Бил, чем придётся, чаще вожжами. «Чтоб ему там вечно гореть!» - говорила она. Даже мёртвого не прощала. А пошла за него «убёгом» - против воли родителей. Ей семнадцать было, а Мишка служил у старшей сестры в батраках. Убежали, жили на стороне, кинулись родителям в ноги, обвенчались.
В тридцать пятом уехали с Алтая в Среднюю Азию, бежали от колхозов. Там, мой дед заразился тифом и умер. «Тятя, тятя! – Нюрка плача бежала за телегой с гробом – обидно было, что не взяли прокатиться до кладбища.
В тридцать девять бабка осталась вдовой с двумя детьми – тринадцатилетним Ванюшкой и шестилетней Нюрочкой. Девчонка была порченная. В два года у неё за ухом появился нарост. "Надо долбить кость",- сказали врачи. В результате был повреждён лицевой нерв, и Нюрка окривела: правая сторона личика стала маскообразной, рот сдвинулся влево, а правый глазик, хоть и прикрывался веком, но плохо.
Родня из Сибири позвала Елю к себе: «Едь, Корчажиха, кусок тебе и деткам найдётся!» Дед был мастером по корчагам, его прозвали в алтайской дерневне Локти Корчажником, ну, а жену, естественно, Корчажихой.
В поезде из Средней Азии в Сибирь к Ельке привязалась молдаванка: Давай погадаю, что было-что будет, скажу!» Что было бабке опостылело итак, а вот что будет узнать охота стало.
-Жизнь весёлая у тебя будет, выпивать полюбишь, много мужчин вижу, но взамуж никто не возьмёт. Мальчонку потеряешь – не щас, в парнях. С девкой поласковей будь – с ней жить, у неё помирать будешь. Помрёшь, вижу, в большой церковный праздник. На Паску, думаю.
Поезд отстукивал километры. Ванька с Нюркой посапывали, а у моей бабки зрел страх перед Пасхой. Каждый год в страстную неделю она ходила по земле, как в последний раз, узелок со «смертным» был заготовлен сразу же по приезде в Сибирь. На последние деньги купила тапки, кофту, юбку, платок. Плача, просила сестру Агафью: «Сестрица, вы уж с Мосеем деток моих не бросайте, в приют-то не сдавайте!» Муж Агафьи Моисей цикал: « На тебе, кобылка, ещё пахать да пахать, а ты помирать собралася. Полвека ишшо пробздишь».
Как в воду глядел – умерла через сорок пять лет, на восемьдесят пятом году, 26 декабря. Но всю жизнь, перед Пасхой, её охватывал предсмертный ужас.
Иван в сорок втором погиб под Ленинградом. У Анны в пятьдесят шестом появилась незаконнорожденная девочка – я.
В тридцать пятом уехали с Алтая в Среднюю Азию, бежали от колхозов. Там, мой дед заразился тифом и умер. «Тятя, тятя! – Нюрка плача бежала за телегой с гробом – обидно было, что не взяли прокатиться до кладбища.
В тридцать девять бабка осталась вдовой с двумя детьми – тринадцатилетним Ванюшкой и шестилетней Нюрочкой. Девчонка была порченная. В два года у неё за ухом появился нарост. "Надо долбить кость",- сказали врачи. В результате был повреждён лицевой нерв, и Нюрка окривела: правая сторона личика стала маскообразной, рот сдвинулся влево, а правый глазик, хоть и прикрывался веком, но плохо.
Родня из Сибири позвала Елю к себе: «Едь, Корчажиха, кусок тебе и деткам найдётся!» Дед был мастером по корчагам, его прозвали в алтайской дерневне Локти Корчажником, ну, а жену, естественно, Корчажихой.
В поезде из Средней Азии в Сибирь к Ельке привязалась молдаванка: Давай погадаю, что было-что будет, скажу!» Что было бабке опостылело итак, а вот что будет узнать охота стало.
-Жизнь весёлая у тебя будет, выпивать полюбишь, много мужчин вижу, но взамуж никто не возьмёт. Мальчонку потеряешь – не щас, в парнях. С девкой поласковей будь – с ней жить, у неё помирать будешь. Помрёшь, вижу, в большой церковный праздник. На Паску, думаю.
Поезд отстукивал километры. Ванька с Нюркой посапывали, а у моей бабки зрел страх перед Пасхой. Каждый год в страстную неделю она ходила по земле, как в последний раз, узелок со «смертным» был заготовлен сразу же по приезде в Сибирь. На последние деньги купила тапки, кофту, юбку, платок. Плача, просила сестру Агафью: «Сестрица, вы уж с Мосеем деток моих не бросайте, в приют-то не сдавайте!» Муж Агафьи Моисей цикал: « На тебе, кобылка, ещё пахать да пахать, а ты помирать собралася. Полвека ишшо пробздишь».
Как в воду глядел – умерла через сорок пять лет, на восемьдесят пятом году, 26 декабря. Но всю жизнь, перед Пасхой, её охватывал предсмертный ужас.
Иван в сорок втором погиб под Ленинградом. У Анны в пятьдесят шестом появилась незаконнорожденная девочка – я.
Яблоневый сад
Автор Кульков Михаил______(быль)
Деревенька под Тихвином...
Жаль, названье не помнится.
Место малое, тихое,
А легендами полнится.
Палисады той вотчины
В загородках штакетника
Путь-дорогу с обочины
Поджимают - им тесненько.
Там ветрюги известные –
Холодами испорчены;
Нордно-остные, вестные
Хлещут по сердцу, чёрствые.
Дом стоял на окраине
С трёхметровым строением –
Бессердечным хозяином
Был забор – ограждение.
Злобным шёпотом здешние:
«Спрятал, жадина, яблоньки!
От соседей, тварь грешная,
От седых, и от маленьких!»
Скорым поездом времечко
Просвистало-проехало;
Жмоту старому в темечко
Смерть косою заехала.
Хоронили, не хаяли:
Дельный, мол, - по-хорошему;
Время выбрали в знахари:
Пал забор – канул в прошлое…
Ох, вы зимы студёные,
Ветром сад обесснежили;
Стали яблони тёмными, -
Без забора в нём не жили…
В ночи не знаю брода.
Каких ещё вам слов,
пастух козлобородый
и знатный птицелов.
Гори оно, сгорая!
Мне не достать до дна.
Столица золотая
на дне погребена.
Сорвётся камень гулко,
как нож, тропа узка -
проулка, переулка,
пульсации виска.
И только щебет птичий
так сладок, что сполна
в нём старость и величье
кубратского вина.
Млечный Путь
Автор ТрубачА. П.
В степи кузнечики стрекочут,
у них контора на паях,
они гадают и пророчат
они - на весь Чумацкий Шлях.
Ах, дай поспать мне на дорогу,
не дай, не выспавшись, уйти.
В степи немного ближе к Богу,
чуть ближе к Млечному Пути.
Я понимаю с полуслова
о чём кузнечики поют,
почём степную пыль Азова
и воздух горький продают.
Гончарный круг - моя дорога,
на нём кружусь, его кручу
вокруг степного Таганрога,
не покидаю, не хочу.
Скрипит телега и лошадка
трясёт гривастой головой,
и воздух горький сыплет сладкой
степных кузнечиков халвой.
Я бы счастье нашёл где-нибудь,
я купил бы его в магазине,
со слезами упал бы на грудь
неуживчивой женщине Зине.
Я бы счастье поставил на стол,
не осталось бы счастье в посуде.
Я пьянею как дикий монгол,
а не как все приличные люди.
Я проснулся бы утром потом,
с головою, как бубен шамана,
и приник бы душою и ртом
к озерку голубому стакана.
Если хочешь, всё это сотри,
не оставь запятой или точки.
У меня остаются внутри
три-четыре короткие строчки
из каких-то таинственных мест,
из медвежьей берлоги Расея,
где храпит и рыдает Модест
на суконном плече Алексея.
В окно летят снежинки роем,
как мотыльки в июльский зной,
что на душе сейчас откроем
мы перед этой белизной.
И пусть не вспомнится плохое,
о лучших днях поговорим,
а в нашем доме запах хвои,
и пахнет солнцем мандарин.
Ты нежность слов на вкус попробуй,
что снилось будет наяву,
на серость молятся сугробы,
а яблони - на синеву.
Фонарь на свет снежинки ловит,
и ветер плачется - один...
а в нашем доме запах хвои,
и пахнет солнцем мандарин.
Валерий Мазманян
117
Позёмки пена смыла горизонт.
Мы спим ещё, не ведая и сами,
Как далеко простёрся этот сон,
Как он захвачен встречей с небесами.
И это шаг! – от выспренних высот
Вернуться в плоть до часу пробужденья,
К смятенью неосмысленных забот
От ясноокой радуги Творенья.
Будильник распорол парящий сон,
А за окном у вьюги в подвывалах
Блуждают души, чей паром снесён,
Иссякла плоть, и радуга –
пропала…
2004
Блаженная звезда
Автор ТрубачБлаженная звезда,
ты освети мой век.
Я долгие года
ни волк ни человек.
Ещё не отыскал,
уже не отыщу -
ночной лесной оскал,
Давидову пращу.
Блаженная моя,
упавшая во мрак
холопов и бояр,
волков, лисиц, собак.
На сердце у меня
древесный тёмный мох,
в глазах моих - стерня
помножена на вздох.
Есть соты на земле,
из воска тишины,
из белизны во мгле,
из нежной белизны,
из жалости ко мне,
их мёд из трав речных,
из трав на глубине
людских глазниц ночных.
Какое дело нам,
что, Богу помолясь,
возвёл когда-то храм
один славянский князь?
Ведь ты сошла с небес,
упав на холмик, где
подходит волчий лес,
как человек, к воде.
После танцев
Автор Трубач1987
От вина и яблок соловея,
ничего уже не говоря,
разметала кудри Саломея
по большой подушке января.
Как гремело новое монисто,
как сверкали бусы, бог ты мой!
Как сияли волосы искристо!
Так, что заплатили головой.
Царь храпит, замучили полипы.
Спит прислуга, спят цепные псы.
Облако касается Антипы
лезвием кровавой полосы.
Темнота сгущается над краем
и переливается за край
очень чёрным, очень тихим граем
не пойми каких крылатых стай.
Оттого, что так темно и тихо,
как в зрачке, глядящем не в укор,
поминаю танцы-шманцы лихом
и мечу окурочки во двор.
Саломея спит. Всего прикольней
то, что лягу с ней, без лишних слов,
силуэтом дальней колокольни
бьющееся сердце проколов.


