Судьба ей выпала горькая - глухонемая убогая сирота. С рождения просто выживала, как животное - маленькое, беззащитное. Когда-то она была матерью. Какой - хорошей или плохой, она не знала. Отец ребёнка бил её нещадно, тогда она хватала дитя и пряталась в сарае, а он находил, и тогда бил ещё сильнее. Наверное, имел право. 
Однажды, она схватила топор и рассекла его черепушку на две почти равные части. И попала в лагерь. Звали её Галя Бражкина - Брага. 

Тут били меньше, а кормили лучше. На производство не брали, и она бегала в шестёрках у двухметровой дебелой чеченки, которую все называли просто - Чечен, так как на женщину эта животина была совсем не похожа. Стирала, убирала, чистила, носила... Чечен поощряла. С нечастых посылок кое-что перепадало: пара конфет, щепотка заварки и пол куска мыла. Но и наказывала жестоко, если заставала Брагу за  леваком, когда та пыталась подшестерить за кусок вкусного на стороне. Била Чечен метко - в ухо, от чего у Браги в голове разливался тёплый перезвон. Единственный звук, который улавливал куцый мозг. 

В отряде появилась Она: высокая кареглазая женщина, непохожая ни на кого из тех, кого Брага знала до этого. А вслед за новенькой появился кот. Просто пришёл и сел на её шконку, как будто жил здесь всегда. Кареглазая тоже ни с кем не разговаривала, хотя немой не была. 
Чечен, по обыкновению своей скотской натуры, стала домогать новенькую, за что тут же поймала в дебелую низколобую харю короткий, но многообещающий удар. Кареглазую стали бояться. А потом уважать. Все, даже начальник отряда, называли её только по имени отчеству - Ольга Андревна. Или просто Андревна. Коту жить в секции было нельзя, но коту думалось иначе, и он завсегда дремал в ногах Андревны. 

Однажды, когда Брага начищала вонючие сорокопятые сапоги Чечена, на крыльцо вышла Андревна: 

- Нравится? - вдруг услышала Брага, и ноги её подкосились. Голова затряслась в беззвучном плаче. 
- Нет, - ясно подумала та. 
- Сядь, поговорим, покурим, - Андревна молча прикурила, - Знаю, как тебе тяжко. А ты-то знаешь? 
- Нет. А как ты со мной говоришь? - Брага и не почувствовала, как хлынули горькие слёзы. 
- Не знаю, Галя. А вот как тебе тяжело - знаю. Но отмучилась ты почти, чуть-чуть осталось, - Андревна взяла руку Браги в свою, - Но ты не бойся, ты крещёная. 
- Я скоро умру? 

И в заскорузлой душе родилась надежда. И умер страх. 

Со смены пришла Чечен, но Брага и не думала встречать это паскудное тело. Она сидела на ящике у прачки, и смотрела в даль предзакатного неба. Подошла Чечен, стала орать, широко открывая свой бездонный чёрный рот, а когда замахнулась, то почему-то рот её стал красным, запузырился, скривился битыми губами. И Чечен исчезла, как нечто несуществующее более. 

В секцию Брага вернулась перед самым отбоем, легла. Заявился кот - устроился сфинксом в ногах, вперив свой зелёный глаз в Галину переносицу. И постепенно немое пространство стало наполняться звуками, голосами. Галя поняла, что слышит всё, о чем думает каждая женщина в помещении. Это были мрачные мысли, полные отчаяния и тоски. Даже Чечен думала о детях, которые остались где-то далеко с чужими людьми. 

Брага не заметила, как мысли её обратились в молитву, которой она никогда не знала. Потом каким-то боковым зрением увидела, что не одна. Рядом явно был кто-то. И всё помещение вдруг залилось неземным светом. Руки были скованы, но она точно крестилась и молилась, не переставая. 

Так прошла вся ночь. Утром, когда Брага глянула в зеркало, то увидела лицо новорождённого младенца. То ли так плакала всю ночь - до полной опухлости, то ли вправду народилась. 

- Чаю выпей, Галя, - позвала Андревна. 

Объявили построение на утреннюю проверку. Брага не шла - летела. Всё нутро исходило благодатным теплом. Солнце светило в затылок, и впереди шагала тень, но Брага понимала - не её. Это был силуэт высокого длинноволосого человека, в широком, длинном плаще. Он ступал вперёд неё, волосы его развевались на солнечном ветру и на голове был венок. 

Брага встала в строй , но она знала - не досчитаются. Так и случилось. Лагерь пересчитывали семь раз и по головам, пофамильно. Затем, Галя вернулась в секцию и прилегла. Закрыв глаза, она увидела своего ребёнка, родителей, бабушку, прабабушку... Наконец, она была счастлива. 

Когда отряд вернулся со смены, все удивились: "Гляньте, чего это Брага дрыхнет в неположенное время?" Тормошили, били по щекам, всё без толку. 

- Ушла она, не галдите. Зовите дежурного да на больничку кого отправьте, - Андревна откуда-то достала и зажгла огарок церковной свечи, - Отмучилась, бедолажка.

Не случись в городе эпидемии вирусной пневмонии, размахом которой областной Миндздрав был перепуган не на шутку, и Артём никогда бы не попал в эту шикарную, по его меркам, больницу. Когда он, в полубреду, плыл вперёд ногами вдоль мраморных балясин парадной лестницы, фрагменты лепнины - резвящиеся голуби - казались стаей серафимов, прилетевших поглазеть, как эти двое с носилками, скинут его тощее тело в огнедышащую топку – вот только кончится длинный коридор пульмонологического отделения третьей городской. Но, видимо, передумали: перекинули на кушетку, и серафимы, сложив крылышки, замерли на потолке.

- Этот с наркологической? -  блеснул стетоскоп. Ощутив на лбу тёплую ладонь, Тёма всхлипнул.  
-  Ну-ну, будет. Вер Пална! 

Та пришла, перевернула ягодицами кверху и наставила уколов, а после явилась в сновидения - в маске "чёрного ворона" с толпою таких же. Они склонялись поочерёдно, поднося к его лицу горящие факелы, стоял густой запах жареного мяса, отчего Тёме было невыносимо душно.
...И он бежал от них по брусчатке, возникающей вдруг под ногами – скользкой и бесконечной, то прижимаясь к фасадам старинных  домов, то ныряя в арки, сквозные подъезды, и как только он останавливался, факелы оказывались подле. "Мама!" - стоило только вспомнить о ней, и брусчатка обернулась асфальтом, а краснокаменные дома вытянулись в серые высотки; и вот, он вглядывается в одно из окон девятого этажа, стучится. Мать подходит - заплаканная, но смотрит куда-то мимо и  задёргивает шторы, а Тёма летит вниз, где ловят его в чёрные плащи люди-вороны и возвращают на больничную кушетку:

-  Куда? Лежи тихо.  Повезло тебе, утром - в палату,  -  шепчут, и скрываются за дверью напротив, а чуть погодя,  выходят с носилками. На них тело, покрытое больничным  одеялом, -  Вишь, как…

     Пётр Алексеевич, являясь постоянным пациентом, появлению нового соседа ни обрадовался, ни огорчился. Скольких он видел на своём болезном веку и скольких пережил  –  не сосчитать.  Надев очки, полюбопытствовал татуировками на запястьях спящего новенького:

- Воришка.
- Дня на три, Алексеич, а может и того меньше.  Класть некуда, - оправдалась Пална.

Но уже через два дня Алексеич с помощью санитара из неврологии выволок Тёму в душ и обратно, а потом затребовал у сестёр второе одеяло для соседа и подушку:

-  И ещё одну капельницу! 

А на третий - уже дефилировали, ковыляя в паре по отделению: старик в спортивном трико и Тёма - обморок в двух больничных  халатах, пытающийся плюхнуться, если не на пуфики, редко стоящие у стены, так прямо на пол. 

Врач, пробегая мимо, пошутил:

- Как сосед? Тапочки на месте?
- Переведёте -  обижусь, - не пошутил Алексеич.

Вечером того же дня, старик, наверное, впервые сам позвонил дочери:

- Записывай: икра – три банки красной, сыр эстонский - кило,  сало с чесноком – полтора. И не вздумай сама солить, с рынка чтоб!  Да, аппетит.  Радуйся - ещё столько же проживу. Чаю развесного и карамелек с повидлом. 

Поговаривали, что Алексеич ушёл из дому сразу, как только схоронил жену. С тех пор жил в одиночестве на даче, но заботливая дочь, используя социальных работников, милицию и психиатров, каждую осень возвращала отца в город. А на Новогодние тот неизменно попадал в пульмонологическое с гнойным плевритом.

Долговязый старик посмеивался над хлопотами дочери, и вообще, над всеми и вся, что посягало на его наплевательское отношение к собственному здоровью. О смерти он больше не думал. Была жива супруга - боялся, а теперь что уж! Напротив, он игнорировал костлявую, предпочитая не знать вовсе - во что вылился хронический плеврит на фоне прочей хрони.  
Ходил без палочки, хулиганил помалу:  клеился к медсёстрам и, продолжая покуривать, прятал сигареты в носках от врача и дочери. И если первый его понимал – нет-нет, а на рюмочку коньяка в кабинет позовёт и сигаретку сам выдаст, то вторая объявила Алексеича неправомочным, как только тот отказался проживать с её новым мужем на одной жилплощади.
Кто-то говорил, что Алексеич генерал разведки в отставке, а кто-то, дескать, он - учитель истории, но сам старик ничего подобного не рассказывал.

- Благодарю душевно, только зря потчуете, профессор.  Не в коня питание, - сёрбал чаёк Тёма, -  Я уже труп. Просто повезло и, может быть, в последний раз. У меня не жизнь, а сirculis vitiosus! Тут больше трёх недель держать не станут, а дальше что? Не сяду - замёрзну, зима-то, чувствуется, будет лютая. По хатам? А кому нужен, если сами мыкаются. В наркологии я соврал, мол, лечиться хочу, потому как снег выпал. От чего лечиться-то, если только освободился. 

- Ты ешь, ешь, успеешь сказать,  - Алексеич мазал следующий бутерброд, -  Из родных есть кто?

- Мать. Первый раз ждала.  А потом старший брат квартиру жены продал и вернулся, вместе с женой и двумя детьми ютятся теперь, и мне там не место - гонят. Это бог прощает, люди - никогда… 

- Глянь-ка, очухался, бандит, - принесла градусники Пална, - На таких-то деликатесах и соловьём запоёшь, зяблик!
- Вот, профессор, пожалуйста! Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было, но их предполагали - и они родились…

Алексеич скрипуче захохотал.

-  Тьфу на тебя, антихрист,  -  хлопнула дверью медсестра.

Ещё три дня и Тёма совсем выправился. В свои сорок, из-за худобы и мальчишеской походки внешне не тянул и на тридцатилетнего. Женщины - что персонал, что болезные - глаз не сводили с профессорского товарища, а мужчины относились к нему также уважительно, как к самому Алексеичу.
Изредка они спускались в подвал, где у чёрного входа-выхода, находилась запрещённая курилка – закуток, с двумя рядками кинозальных  кресел и кованой урной-пепельницей посредине, и тогда завсегдатаи этого святилища уступали места обоим и сразу.

- А знаете ли вы, уважаемые чахоточные невротики, что урна сия с нашими окурками имеет историческую ценность? – профессор обожал побеседовать за сигареткой, -  Вглядитесь в эту оплёванную нами решётку и, если вы ещё не ослепли окончательно от медпрепаратов, то увидите аббревиатуру  Восточно-Прусского товарищества по разведению племенного скота. Именно в особняке этого чтимого всей Европой общества расположилась эта богодельня, пациентами которой мы с вами и являемся.  Кстати, о богодельнях, -  мрачнел Алексеич,  -  В Кёнигсберге их было множество, буквально для всех категорий обездоленных и несчастных небольшого, по сегодняшним меркам, городка.  Надо сказать, что в сорок пятом, когда германскому руководству уже было ясно, что вот-вот начнутся боевые действия, эвакуация гражданского населения так и не была произведена.  В день штурма, приюты города работали по обыкновению. Первым  был разбомблен детский приют на Нойе-Грабен - нынешней Красноярской, который выгорел вместе с детьми. Но, гораздо худшая участь была уготована обитателям уцелевших приютов. Только в сорок восьмом немцам было разрешено, наконец, покинуть родину, но за эти три года калеки, сироты, сумасшедшие тихо вымерли,  не имея права на получение продовольственных карточек. И сейчас я думаю, был ли смысл рассуждать тогда  -  почему немцы не эвакуировали хотя бы калек заранее...

В канун Нового года больница опустела – все кто мог ходить, разошлись по домам. Профессор даже и не думал - затребовал коньяку и оливье в больницу.  Дочь принесла. Стол накрыли в палате-люкс, пригласили двух невротиков и Палну, которой, видимо, тоже идти было не к кому.

- Я вот что решил, Пална.  Артём со мной будет жить. Дача у меня большая, руки нужны, а у него они в порядке. Согласен? 

А тому и ответить было никак – ком в горле.

- Алексеич, а дождётся он тебя? Его же выпишут четвёртого, а тебе ещё месяц, не меньше? 

Бабахнул салют. С Новым годом, с новым...

Выписали четвёртого. И сколько старик не уговаривал дочь пустить товарища пожить до его выписки или хотя бы отвезти на дачу - бесполезно. Три дня Тёма приходил ночевать в курилку, куда ему приносили поесть не только сердобольные курильщики, и не только по просьбе Алексеича - сама Пална носила, а иногда проводила Тёму в отделение, и он отлёживался на профессорской койке. Алексеич с юношеским задором руководил всей этой подпольщиной, и казалось ему, что никогда в жизни он не совершал ничего более осмысленного. В Рождество, принёсшие завтрак в курилку самого Тёмы не нашли, зато на дверях чёрного входа-выхода висел крепкий замок. Сестра-хозяйка пояснила:

- Вчера ночью повесили. Главврач распорядился.

Напрасно бегали вокруг больничного корпуса невротики, зря кружила на машине по всему району Пална - не нашли. Тогда она села на телефон и обзвонила, как положено в таких случаях: милиции, больницы, морги. В одном из последних ей сообщили, что "в ночь на восьмое под мостом, на пересечении улиц Брамса и Генделя был найден труп мужчины с переломом черепа, имевшего при себе справку об освобождении на имя Ливенцева  А. С". 

- Вероятно, машина сбила, а потом скинули с моста. Или просто убили, - добавили от себя на том конце провода.

Пална, конечно, умолчала, только Алексеич словно чувствовал страшное, и следующим вечером попросил вызвать такси. Невротики проводили его до машины - старик был слаб, а через три часа вернулся на Скорой. 
Когда профессора заносили в отделение, врач Скорой ругался - мол, обнаглел старик - всех диспетчеров запугал: "я ветеран, я при смерти, везите срочно, не то помру, а вас посадят!" А когда бригада приехала, профессор лежал в подъезде своего дома абсолютно пьяным.
В семь утра Пална принесла Алексеичу лекарства, которые тот молча  принял, а когда принесла завтрак  -  в восемь, тот был уже мёртв.

У меня всего пять дней - пять ночей, но... Берег моря! Но! Одна, пусть не в супер навороченном, но просторном и вполне уютном доме. Даю себе слово соблюдать режим, вести трезвый образ жизни и не работать. 
Иду к морю. Спуск крутоват: метров тридцать почти вертикального склона в зарослях ежевики, туи и облепихи, зато народу куда меньше, чем в центре курортного городка. На спуске нахожу своё излюбленное место - маленькое ровное плато. Ставишь шезлонг, сидишь и млеешь, тебя никто не видит, и ты при желании никого, только небо и море. Загорать можно даже при двенадцати градусах тепла - безветрие, вокруг частый кустарник.
Сижу, закрыв глаза, медитирую. Не доходя до третьего глаза, ухожу в обычную антийоговую дрёму, в которой ко мне является Будда в жёлтых одеждах с лицом продавщицы из хлебного и говорит: "Не спи, замёрзнешь..."

Из кустов слышатся голоса. Бубнит мужчина:

- Хочешь, иди! Я не пойду! Что я не видел на этих дискачах?! Я приехал морем дышать, а не потными экскрементами! А тебе лишь бы сиськами потрясти... Я за пивом...

- Пуся, ну что ты опять? Надышишься ещё, погоды всё равно нет..., - писклявый голос выдавал молодую капризную девицу, - Ну и жри своё пиво, старый хрен - прогнусавила она, когда мужчина, видимо, уже удалился. 

Послышались характерные "пики", девица набирала мобильный: 

- Алё, котик, ты меня слышишь? Да, солнце,  да... Да не пойдёт он, к вечеру вырубится... Ой, как он меня достал уже. Да, я сразу позвоню, но разговаривать не буду - скину, ага, на том же месте, целую...

Это становится интересным! Но подслушивать нехорошо. Закуриваю, потягиваюсь затёкшими  конечностями, складываю шезлонг, поднявшись по склону метров пять, оглядываюсь. Я её вижу: до тридцати пяти, с растянутыми скулами и удивлённо поднятыми бровями - результат причёски - "конского" хвоста на затылке. Ага...

К вечеру всё же решаюсь спуститься на берег. Людей мало - кучек пять и пара одиночек. У меня есть бинокль, который даёт возможность рассмотреть каждого обитателя пляжа отдельно. Я оказываюсь в соседях у семейной пары, с ними мальчик-даун лет пятнадцати. Он немного шумит, но в целом вовсе не напрягает, а чуть поодаль вижу ту самую "Морковку" из кустов. А вот и Пуся! Он плюхается на песок рядом с "Морковкой" и пытается её обнять, но та вскакивает:

- Не трогай меня! Всегда так, обещаешь, и не выполняешь! Всегда так - обещаешь и не выполняешь! Не хочешь - не иди, старый пердун, я одна пойду

Она бежит в сторону подъёма, высоко разбрасывая лодыжки в разные стороны. Ух ты господи, страсти какие... Но в эту секунду Пуся замахивается банкой пива и метко попадает в "молодую лань" ровно промеж сколиозных лопаток.

- А-ай, мама!  - шумно падает подстреленная. Пуся смотрит вдаль и открывает новую банку пива. 

В полночь, после просмотра новостей и инета, всё-таки открываю барчик и смотрю: "что у нас тут?" Ликёры, вино, бальзам и полбутылки "Самбуки"... Самбука! Самурайское название какое-то... Перед огромным зеркалом исполняю ката школы каратэ каусю..си..синь..кай. Воображаемым мечом рисую харакири на впалом пузе. Рву пустую сигаретную пачку и пишу на обрывке косметическим карандашом: "SOS, кто-нибудь, я умираю от тоски! Help me! тел.890225..... эл.адрес...", сую записку в бутыль из-под самбуки, оборачиваю пробку куском целлофана, вбиваю её в бутылошное горло, одеваюсь, иду к обрыву. 

С небес удивлённо смотрит строгая щекастая луна. На самом деле мне ужасно весело. Спускаться нетрудно. Трудно пройти по волнорезу вглубь ночного прибоя и подальше закинуть бутылку.  Бу-л-тых... Помахала рукой на удачу. По берегу идут два коренастых аборигена. Останавливаются:

- Девушка, а вам одной тут не страшно? Может, проводить? - глаза поблескивают, как у зверей в ночном лесу.
- Было бы страшно, ходила бы не одна, а как минимум, с пушкой, - не сбавляя шаг, прохожу сквозь них, и даже не оглядываюсь.

На склоне слышу возню. Для любовных утех погода не совсем подходящая. Напрягаю зрение, но оно не фокусируется. Беру небольшой камешек и кидаю в облепиху, ожидая увидеть собаку. Но появляется Пуся в кепке, пьяный и заплаканный:

- Ты кто?

Завязывается разговор, из которого я с трудом понимаю, что Пуся "где-то здесь потерял телефон, "Морковь" пошла трястись на дискотеке, наверное, с молодым хорём, а он, Пуся, не знает, как жить, что делать, и как бы нафиг ваще всё..." Мне его жаль, при ближайшем рассмотрении это приятный мужичок предпенсионного возраста, с довольно добрыми глазами. Спрашиваю, какой у него номер телефона, чтобы набрать со своего, и найти потерю по звуку. Но он его не помнит. Оставлять пьяного на берегу его страшно - грохнут аборигены, снимут золотую цепь с его мясистой шеи, почистят карманы и обязательно напинают. Уговариваю Пусю взять себя в руки, но он вместо этого достаёт из кармана бутылёк с коньяком и выпивает. Садится на валун и требут общения "про жизнь", при этом заходится в подлой икоте. В более требовательной форме призываю приступить к  восхождению и прекратить икать:

- Ты нагнись, набери полную грудь воздуха и, медленно разгибаясь, выдыхай...

Он старается - согнулся, всосал воздух, медленно пошёл на разгиб, по мере чего его выпученные глаза, видящие нескончаемое возрастание предстоящего подъёма, ещё больше выпучились:

- Ох, ни @@я себе , - открылся пусин воздушный клапан, а сам Пуся плашмя завалился на спину. 

- Слышь, брат, давай поднимайся!

Но Пуся хочет в туалет, но при этом ноги его не держат, он жалобно смотрит мне в глаза:

- Сестра, придержи меня!, - вздыхаю, но держу сзади его за плечи. Пусик весомо произносит - Если бы мы не были кентами...

Я злюсь. На наше счастье идут уже знакомые аборигены. Кричу:

- Эй, пацаны, помощь нужна!

За двести рублей Пусю таранят наверх и провожают нас до гостевого дома, где на стоянке, видимо, у пусиной  машины, застаём "Морковку" в объятиях сопливого хорька. Оскорблённый воет раненым кабаном, а изменница лезет змеёй к нему на шею, плача оправданиями. Пуся пытается бить, но промахивается. За него это делает один из аборигенов. 

На следущий день, после обеда спускаюсь на берег. Все-таки заставляю себя пробежать с километр по влажному песку и залезть в море. Семья мальчика-дауна, и сам мальчик, смотрят на меня с восхищением. В метрах пятидесяти замечаю Пусю. Он в одиночестве и в муках. Машу ему рукой. Радостно отзывается:

- Как водичка? Не холодно?
- Холодно! Но я люблю, всегда в мае купаюсь! Как здоровье?

В ответ Пусик машет бутылкой пива. Я отказываюсь. Сейчас чайку бы хорошего - чёрного, горячего. Но к новому другу все же решаю подойти. Сидим молча, курим. Вдруг доносятся возгласы больного мальчика. Он коряво бежит со стороны волнорезов и машет рукой, в которой держит какой-то поблескивающий предмет - Самбука! Родители мальчика возбуждённо машут бумажкой: 

- Смотрите, смотрите, тут записка! Захарка, это для тебя послание, видишь, тут и телефон есть... Кому-то нужна твоя помощь!
- Надо же, повезло как пацану. Если б я такую бутылку выловил, точно б нашёл отправителя и помог... - глаза Пуси полны печали.
- Не расстраивайся, выловишь ещё, - хлопаю Пусю по плечу и направляюсь к обрыву. 
Прилив, стало быть...

Нет, чистоплюям не понять
Поэзии российской прозы.
В иных местах - плюс двадцать пять,
А тут - крещенские морозы.

Голубкою явился Бог,
Когда Спасителя без сана
В день солнечный крестил пророк,
Кропя водою Иордана.

А здесь в России - все с руки,
Здесь может праведник креститься
И в проруби Москва-реки,
Всевышний вьюгою явится.

-На вас проклятия печать -
Лепечет европеец жалкий.
-Нет, брат, у нас другая стать.
А стужей крестят для закалки.

Считая древним куннилингус,
И мёртвым языком - латынь,
На ужин поглощая бигус,
Почёл за слэнг, твоё - "Аминь!"
(хотя оно звучало матом)...
Адамом выйдя до сугроба,
Он выписал на белый снег,
Что ты занятная особа,
Хоть потрещали пару сек.

янв. 2014