3

Там улица плутает в голосах,
Бредет и никогда не выйдет в Вечность.
Косноязычный дождь о чудесах
Лопочет, славя мудрую беспечность.

А в пропасти – в распахнутом окне –
Взбредет же непроспавшейся весне! –
Из мрака свесясь гривой голубою,
Старуха громко говорит с судьбою.

Она безумна, оттого глядит
Куда-то вдаль и ждет еще чего-то,
Где ветер,нераскаянный бандит,
Растекся в меланхолии гавота...

А может, видит край, где рев и зык,
Где вся земля бесхитростней и площе,
Где вывалила огненный язык
На фонаре повешенная площадь.

                                            27.03.93

4

Где в городах, под звездою плавучей,
Спрятан мой город живучий?

Днем, словно сумрака давних преданий,
Остерегаюсь тех зданий.

Знаю: звеня потайными ключами,
В них проникают ночами.

Там сохранился, как росчерк наскальный,
Мой собеседник зеркальный:

Сумрачен зрак отрешенный, звериный...
Где же мой ключик старинный?

Где коридор к неподатливой дверце?
Где мои клады – и сердце?

Сердце блуждает плавучей звездою
В граде, покрытом водою, –

Там, где любить суждено молодому:
Град, где не вырасти дому.

                                             27.03.93

Как живется рыбе подо льдом?
Невдомек – броня и западня.
Умудрилась я построить дом
Из камней, что брошены в меня.

На свою ль корысть, про вашу ль честь –
Не пеклась: живуча – и живу.
Дом из камня – каменный и есть:
Всяк покров хорош, коль жить на рву.

Там в проемах глубь-голубизна
Моет голубиные крыла;
Но в дому холодная стена;
Но в дому основа тяжела.

Ни календарю, ни словарю
В этом доме не вверяй главу.
Чем богат, с порога раздарю –
Дальше никого не позову.

                                                                                              25.03.93

Пью за кров, снесенный ураганом,
И за ширь-тюрьму.
Это так по-русски – быть цыганом
В собственном дому!

Топором, былая недотрога,
Приукрась кушак:
Чёрствы камни отчего порога –
Праведен большак!

Полнись времена – у нас година
Помнится с трудом.
Новь да навь – не всё ли нам едино
Там, где рухнул дом!..

Четверговый хлеб нам, видно, пресен
И вино в струю...
Видит Бог, обрыдлых этих песен
Больше не пою.

Только, вскинув горло из кювета
К вечному ковшу,
Долгой песней пепельного цвета
Жажду погашу.

                                       24.03.93

Сорок лет назад во время прохождения медицинской комиссии для призывников, обнаружилась некоторая уникальность моего внутреннего строения. Тогда, военврач сначала упал в обморок, а потом сам лично выписал направление к лучшему специалисту города. 

Профессор Швец принял незамедлительно и, осмотрев мою носоглотку, прикурил две папиросы сразу. Помолчав с минуту, попросил снять штаны и осмотрел зад, после чего прикурил ещё две папиросы и велел срочно сделать рентген головы и задницы. 

- Вениамин, не стоит из пустяка делать трагедию! – увещевал Швец, рассматривая снимки, - Наука знает случаи куда страшнее вашего - и ничего! Никаких, повторяю, никаких отклонений от нормы я не вижу. Подумаешь - @опа вместо головы, а вместо @опы голова! Зато абсолютно здоровая половая система! И неважно, где она разместилась. А вот как вы умудряетесь этим аппаратом видеть, слышать и разговаривать, ума не приложу. 

Затем, помню, профессор, зашёл за ширмочку, перекрестился, чем-то побулькал, вдохнул, выдохнул и продолжил: 

- В @опе тоже всё на месте - мозжечок, гипоталамус, гипофиз, полушария. В наличии шикарная носоглотка, с полноценной трахеей, судя по всему, отлично выполняющей функцию proto. Единственное, но существенное неудобство в том, на мой взгляд, что нюхаете вы как раз таки этим носом, а не тем, что на, так сказать, лице... 

Профессор хохотнул, пружинисто прошёлся по кабинету, остановился у открытого окна, прикурил третью папиросу, о чём-то задумался, раскачался на каблуках и выпал. 

Так мечта о ВДВ и Вальке, влюбляющейся исключительно в десантников, улетела белой чаечкой в окно поликлиники, а я  успел сбежать из кабинета профессора до приезда милиции, уничтожив снимки и медкарту. 

Быстро поборов комплекс неполноценности и плюнув на ВДВ, я устроился на стекольную фабрику, где долгое время трудился стеклодувом, активно участвуя в соцсоревнованиях и фабричной самодеятельности. И женился, кстати, на стеклодуве-ударнице - солистке ансамбля художественного свиста. Моя анатомическая особенность никак не отражалась ни на карьере, ни на личной жизни. Супруга, думаю, до сих пор не разбирается, где у меня нос, а где - не нос. 

Сочинительствовать начал после очередных соцсоревнований: выдал за смену четыре нормы колбочек и две пробирок, переутомился, а на утро супруга сообщила, что я всю ночь выкрикивал стихи под одеялом о какой-то Вальке, при том что головой я храпел, лежа на подушке. 

К чему я всё это рассказываю. Читатели часто задают мне вопросы в письмах и по телефону, как , мол, я пришёл в литературу, как мне вообще удаётся замечать этакие нюансы окружающего мира, видеть человека изнутри, добираясь в своих изысканиях до самой-самой сути низменного человеческого естества. Простите, уважаемые читатели, а каким бы видели мир вы, будь у вас вместо лица открытое, а потому вечно уязвлённое либидо, а мозговитая @опа по ночам сочиняла поэмы, учитывая, что орган обоняния находится там же? 

Напоминаю, что зовут меня - Вениамин Кукуруза. Об этом я сообщал и ранее: на каждой из тридцати тысяч страниц рукописного дневника стоит дата, роспись и расшифровка, на тот случай, если моя супруга проявит привычную для неё рассеянность и выронит из папки лист-другой в подъезде или в парикмахерской. Случайный читатель, прочитав хотя бы одну страницу из пятидесяти семи тысяч, уже будет знать о существовании писателя с такой простой человеческой судьбой и незамысловатым именем.

Неринга ночью, в зимнюю стужу – мёртвая зона. 
Льдистая вьюга, воя, утюжит белые склоны. 
В помощь идущим светоч дрожащий - слабый фонарик. 
Гаснет! И слева вспыхнул скользящий матовый шарик. 
Замер на миг, распустившийся дивным веером - тигле! 
Медленно шли, словно плыли, над миром белые тигры. 
Ожили снова снежные хлопья: падали, реяли - 
формой, рисунком - тонкие копии Гипербореи.

В прихожей, за кухней, большая кладовка - любила там прятаться в детстве от взрослых: 
то - "вынеси мусор", то – "делай уроки"... Кладовке придумала имя - душилка. 
В то время квартира была коммунальной - в огромном, оставленном немцами, доме. 
Бывало, ночами, сквозняк за "голландкой" зловеще затягивал: кomm zu mir... м;dchen... 
На швабре в углу (перекладиной кверху) висело пальто продавщицы-соседки, 
из черного драпа и рыжего меха, в котором старуха мерещилась – немка! 
Казалось, вот руки протянет и схватит костяшками-пальцами детскую шею! 
Немели конечности, горло сжималось, но "ГИТЛЕР КАПУТ" всё же чиркала мелом. 
Соседка за это кричала на мужа: "Как выпьешь, так фрицы мерещатся всюду!", 
а тот продолжал воевать – был контужен, и ныкал оружие под половицей. 
И вот, накануне девятого мая, тряпишник заехал вдруг в наш переулок. 
Безжалостной казни подверглось пальтишко: поменяно было на куклу-свистульку! 
...Всю ночь у подъезда пел песни с дружками, под стоны гармошки, контуженный дядя, 
и вторил ему из трофейной душилки мой свист залихватский - Победа... Победа...

Ночь и ночь.

И тишина в общаге.

В комнате 128 А

На полу Андрей-он мёртв и счастлив,

Про него не вспомнят до утра.

В уголке "задумалась" Катюша

Вязнет, дева, в бездне и мечтах.

Слёзы и лучи Катюшу душат-

ах!

У окна Татьяна и Евгений,

Всё глядятся в золотую тьму.

Вдоль по венам солнышко сомнений

-У-у-у!

Ночь и ночь.

Вползает в окна Альфа.

Длится, длится бесконечный Ом.

То не бляди под свирепым кайфом,

Эти птицы под моим стихом.

(сказка конечно...)

Они решеньем обоюдным,
Однажды ночью или днём,
Погоревав чуть-чуть подспудно,
Поплакав каждый о своём,
Свои галактики насильно
Железной волей развели,
Дожди быть может моросили,
А может ландыши цвели -
Единственно простым и верным
Казался им вселенский взрыв.
В любви всегда в почёте тернии -
Такие правила игры.
И вот оторваны, отброшены
И так не близкие, они
Катают дней своих горошины
И гасят чёрные огни,
Но только ночь - они на лезвие
Прямого лунного луча
Спешат, чтобы опять пригрезилось
Тепло любимого плеча!
И вот над бездной, над реальностью,
Над сотней  "правильно" - скользят
В своей прекрасной анормальности,
Рука в руке и взгляд во взгляд.
И пьяные щемящей близостью
Качают тоненький канат
То над дорогой с кипарисами
И пением ночных цикад,
То над парижскими кварталами
Под взглядом пристальным химер.
Переливаются опалово
Прикосновения их сфер...

Всё утро разведёт суровое,
Нить золотую оборвёт,
И позже увлеченье новое
Воображение займёт.
Спрядёт ли вновь - тугую звонкую,
Поющую в ночи струной
Над крышами и водостоками
Под серебристою луной?

Как вам - не знаю, мне не хочется!
Пусть будет в этой сказке грусть
И гимн Святому Одиночеству...

01.2014

Огромная БЛАГОдарность Оленьке и Сергею, за это Чудо!



Белым-белым снегом, холодом земным
Мне укутал плечи ветер...
И таким знакомым, и таким родным
Голосом он мне ответил:

Знаешь, все проходит...
Легкая печаль, пусть тебя уж не тревожит...
На насмешки злые ты не отвечай
И живи... живи... ты сможешь...

Белым-белым снегом, холодом земным
Мне укутал плечи ветер...
И легко, свободно облетев весь мир
Он меня у края встретил...

Знаешь, все проходит...
Легкая печаль, пусть тебя уж не тревожит...
Подтолкнув тихонько, он сказал, - Прощай...
И лети... лети... ты сможешь...

музыка и исполнение Ольга Таранюк         http://www.chitalnya.ru/work/960740/

Аранжировка Сергея Яременкоhttp://www.chitalnya.ru/users/ardgyna/

бледная донна роза
утром накинет пончо
на дивное тучное тело
донне на все плевать
в руки корзину и зонтик
на доброе старое ранчо
вместе с хрипящим мопсом
донна идет гулять

нежная донна роза
сердца хрусталь погасший
нервы ее больные
натянуты словно плеть
бедная донна роза
в трубку рыдает басом
перья дрожат на шляпке
сердцу её не гореть

омоется чистой слезою
выпьет бутылочку виски
потом непременно кьянти
когда же наступит ночь
возьмет дорогую сигару
закурит её по-бразильски
и будет писать про рыбу
и нерожденную дочь