Я с глаголов сбиваю запреты,
На распашку они, поди краше.
Но опять пронесут ровной чашей,
Что пускают по кругу поэты.

Мне противен размерный уют,
Оголив свою "спину" под плети,
Может я и мечтал стать как эти,
Только в чашу по кругу плюют.

В.Блэк » 25 июн 2012

Восшедшее Солнце, окрасило красно-кровавым,
Снега на вершинах гор древнего царства Урарту.
 
.....................................................................................

Двое брели молчаливо, по каменистой дороге избитой,
Осёл, и прутом его погоняющий, каменотёс старый Ован.

Нагруженый мрамором ослик шагал тяжело, спотыкаясь.
Но был непреклонен, его понукая, старик седобровый.

Под Солнцем, в зените палящем, доставить ко сроку старался,
Он царский особый заказ - на жертвенник храмовый плитку.

И если бы малое сделал старик для осла снисхожденье,
Лишь четверть от часу дав роздыху бедной копытной скотине,

То был бы ко времени груз предоставлен пред царские очи.
Но Ован всё шёл не заботясь о бедном животном уставшем.

Репья понабравшим хвостом, обмахнуться, не стало тому уж и силы.
Не то что тащить на спине, набитые камнем тяжёлым, тороки.

Так ослик в мученьях издох, не пройдя половины пути до Аршата,
От каменоломен Ована, что были основаны дедом отца его деда.

Так не успевший ко времени Ован, был по приказу царя обезглавлен.
Но род продолжался. Подрос Ованес, его сын, унаследовав мастера руки.

Большая война с ассирийцами, в это-же время, нежданно случилась.
Каменотёс Ованес был назначен в Аршате подлатывать стену.

Ту стену, что вражеским силам преградой, к спокойствию граждан служила.
Но после недавних земли сотресений, стихийных, имелись в ней бреши.

Однако, к Аршату, он слишком уж поздно, в руках с мастерком заявился.
Враги, к тому времени взявши, богатый, с землёю сровняли Аршат.

Сын Ована старого был невиновен, впрямую, в своём опазданьи,
Он лишь, поспешив, на тропе оступился, сбедил себе ногу.

Но помня отца своего роковую ошибку, три дня у реки отдыхал он,
Купался, играл на дудуке, пел песни, старался, залечивал травму.

За это Советом Старейшин он изгнан был в горы. В пещере ютился.
И там-же в пещере, от женщины дикой мохнатой родились и выросли дети.

Каменья сынам Ованеса служили игрушкой и ложем, и хлебом (меняли на плитку).
Из камня они что угодно могли сотворить, лишь приложили б руки.

И жил так их род от истоков времён и доныне, мой скромный читатель,
Лишь камнем руками согретым питаясь, вложив в хладный камень горячие души.

Светило вставало и снова садилось за снежные пики Кавказа, седого по-сути.
И царства Урарту уж нет и в помине, с табличек метлахских орнамент затёрли столетья.

А в Сочи на олимпийскую стройку, подзаработать приехал курчавый строитель.
Ованесян Ованес - потомок того старика из Аршата и сына его Ованеса и внуков лохматых.

На родине плиточник знатный, конечно и профи, каких ты не сыщешь по этому горному краю.
Но по секрету скажу тебе, ара, что в срок эту стройку закончить уменьшились шансы...

.................................................................................................................

Так выпьем за то, ара, чтоб не спешить и конечно не медлить,
В вопросах строительства... межполовых отношений... Оно всех важнее!


В.Блэк » 07 ноя 2010

Хрустальный, тонкий, очень нежный перезвон,
Чуть ощутимый, как прикосновенье,
Касанье лёгкое... Звучит со всех сторон...
Что значит это странное явленье?

Ночные улицы, во власти тишины,
Не по-дневному странно молчаливы,
И в их молчании всё явственней слышны
Неведомого звона переливы.

Стою и слушаю. И силюсь осознать
Природу чудных звуков непонятных:
Да уж не ангелам ли вздумалось играть
На инструментах, слуху столь приятных?

Ну и какой же музыкальный инструмент
Способен на божественные звуки?
В моей душе восторг! Чарующий момент...
Я затаил дыханье, стиснул руки...


На тонких-тонких ветках капельки дождя,
Дневного, ночью тронуты морозом,
При самом лёгком ветре, душу бередя,
Звон издают, подобный нежным грёзам...

Сардор - маляр - от бога,
Я - гений штукатурки,
Но платят нам не много,
Для вас мы - просто чурки.

Для вас мы - просто палки,
Без точек, огуречков,
И вам совсем не жалко,
Таких вот, человечков.

Ни кто, из вас, не любит
Рабочих муравьишек,
Чей хлеб на постном блюде,
И дети без штанишек

На рынках жмутся к мамкам,
Торгующим исподним,
К тем муравьиным самкам,
Мигранткам, на - сегодня.

А завтра - будет скоро,
От муравьёв нет средства,
И вроде бы, не ссора -
Конец добрососедства.

Сидеть тогда с картонкой -
"Подайте, Христа ради",
Клянусь стальной коронкой,
Вам, беложопы бляди!..

В Блэк >>> 2014, 16 янв.

эпистола

Я могу понять Тэтчер: она была баронессой, премьер-министром Великобритании; да, интриганка, но цель её ловких, блестящих интриг была высока и, в некоторой степени, благородна; это был игрок, за каждой партией которого, следили политики не только Англии, но всего мира: одни, люто ненавидя, другие - обожествляя, но ни те ни другие не могли не восхищаться умом, прозорливостью этой великой женщины; к примеру, никто из британских лидеров, включая Черчилля, не оказал такого пагубного влияния на судьбу России, как Маргарет Хильда - ей одной удалось вписать свои блистательные страницы в английскую историю "Большой игры";

но... как мне понять соседку Хильду - какие высокие цели преследовала она; в какой войне, за победу какой державы она сражалась, когда с высоко поднятой головой и героическим блеском в глазах, с интонацией, свойственной крупным политическим деятелям, докладывала Герберту - моему немолодому, женатому и, потому, ревнивому другу детали моей случайной встречи с его соперником в делах – более успешным, а главное, неженатым господином N?

Что страшного произошло бы в мире, не соверши она этой подлости? Или, что приобрёл мир, история, наконец, от пошлой омерзительности тех многочисленных сцен, что закатывал мне отнюдь не принц Великобритании, а озверевший булошник; и всего-то - за две минуты, ничего не значащего общения никак не с министром КГБ СССР, а с простым кондитером из соседнего квартала?

Меня не мучил бы этот вопрос никогда, и я не мучила этими вопросами вас, мon сher, не наблюдай я каждый день из окна фрау Хильду, бросающую такие взгляды в сторону моего дома - скорбные, обиженные, а порой даже презрительные, словно не она, а я виновата в том, что бедный Герберт вынужден встретить закат своей жизни в лечебнице для умалишённых.

...говоришь, цвели каштаны

канделябрами - свечами?

А у нас каштанов больше!

Наши выше! Наши толще!

Ты мне нА слово поверишь,

или станешь все же спорить?

Ты родился в Прикарпатье,

я - у моря...

...говоришь, что небо звёздней

в Черновцах Всевышний создал?

А у нас большая влажность,

но, однако, всё ж возможно

углядеть в ночном пространстве

те же в точности созвездия,

что в Карпатах в небо сеет

Вечность...

...мы с Тобой упёрлись лбами -

Ты упёртый, я упрямей!

Так бы нам и упираться,

если б глаз Твоих не встретить,

не смутиться. Не пытаться

спрятать тайное желанье...

Ты ведь тоже движим этим -

целоваться!

Однажды, лазая по руинам кирхи, я нашёл плоский кругляш с неровными острыми краями - чуть больше советского рубля. Не придумав ему никакого другого применения, кроме как царапать лак школьной парты, я обменял находку на финский нож, рассудив, что ущерб, причиняемый финкой, для школьного инвентаря будет куда ощутимей. 
Где-то месяц я радовался полученной в результате обмена выгоде – не помечены остались только учительские столы. Но узнав, что безделица, оказавшись в цепких руках конопатого Вайса, превратилась в мальтийский скудо пятнадцатого века, горевал целый год, изредка жестоко выбивая из нового владельца согласие на расторжение сделки. 

Обида разъедала мой девятилетний разум. Почти каждую ночь, во сне, заветный скудо лежал у меня на ладони, а отчеканенный в серебре Иоанн вещал, какой замечательной могла быть моя жизнь, не сменяй я монету. 
В день, когда семья Вайса переезжала в другой район на двух гружёных канделябрами и чешским хрусталём грузовиках, обида уехала в одном из них, показав на прощание длинный розовый язык. Остался страх. Страх упустить удачу ещё хотя бы раз. 

С тех пор я старался не упустить ни единого шанса, который мог хоть как-то улучшить мою жизнь. Если же чутьё пыталось меня подвести, то перед глазами сразу же появлялась наглая, ехидная физиономия Вайса. И я готов был «рыть землю копытом», лишь бы он не высунул язык снова. 

Для сына матери-одиночки из рыбачьего посёлка, к тридцати годам мне удалось добиться немалого. После службы в армии я перебрался в областной центр. Окончил институт, потом работал и снова учился, обрастая нужными, как мне тогда казалось, связями. 

Легко устроившись помощником в юридический отдел серьёзной коммерческой организации, уже через год получил повышение, переступив без сожаления через седую голову начальника. Будучи молодым симпатичным холостяком, я не мог остаться незамеченным дочерью генерального директора – Эммой, которая в конце каждого рабочего дня встречала бухгалтера Фицмана у выхода из конторы, сидя в мерседесе цвета аристократической кости. 

Всё сложилось само собой. На корпоративе в честь моего повышения Фицман самоустранился - быстро опьянел, а я пить не стал. Скучающая прелестница Эмма наконец проявила ко мне интерес в полной мере: то потанцевать, то покурить. А в самый разгар банкета, Эммочка зажала меня в тёмной углу коридора и затолкала упругой грудью в кабинет папы, где отлюбила на столе, фактически на полугодовом отчёте Фицмана. 
Не знаю, завидовал бы мне Вайс, но я почувствовал себя триумфатором, когда через три месяца романтических отношений девица, разумеется сама сделала мне предложение. Взвесив все "за" и "против", я согласился. Будущий тесть по такому случаю прослезился: 

- Обидишь – убью. 

Я не стал оправдываться заранее – промолчал. Вероятно, такой ответ ему понравился: 

- Хорошо. Раз так, завтра отправишься в наш филиал - проконтролируешь ремонт. Бумаги заберёшь у Фицмана. Имей в виду, к десятому сентября филиал должен быть открыт. Свадьба - тоже десятого сентября. Филиал – свадебный подарок. 

Когда Фицман расставался с бумагами, мне показалось, что я слышу рыдания Вайса... 

Всё лето каждый божий день я мотался в прибрежный городок на работу: утром уезжал, вечером возвращался. Генеральный не захотел тратиться на аренду жалкого угла на берегу моря ради удобства будущего зятя. 
В помещении ваялся декор в стиле "Red Bull" руками мультинациональной бригады во главе с бригадиром Збышеком, которого никто из нас в глаза не видел. Я нервничал, зная, что родственники невесты уже приобрели билеты в двух десятках авиакасс мира на первые числа сентября. 

Мультинационалы, вняв моим молитвам, урезали количество совершаемых ими намазов до одного в смену, и я, не заметив как, стал потихоньку разнашивать польский комбинезон бригадира, хвататься за шпателя и подвывать виртуозным исполнителям печальных нашидов. 

И если они находили время сбегать к морю искупаться минимум два раза в день, то я море только слышал: визг купающихся, стук волейбольного мяча, плеск прибоя о волнорезы, и нюхал его, если ветер был северным и между мной и стихией не стоял кто-нибудь из "зодчих". 

К концу июля, решив, что на заключительном этапе разумнее не отрываться от коллектива – мыться в море, есть "как придётся", ночевать в машине (в строительном вагончике и без меня было тесно), я стал приезжать домой раз в неделю. Невесте роптать было некогда – она думала о свадебном платье. Если она не успевала ко мне приехать на предбрачную ночь, то я засыпал и просыпался под сладкий голос любимой, которым постоянно разговаривал мой телефон. 
Физический труд, непривычная мышечная усталость оказывали странное действие: получая огромное удовольствие от процесса созидания, я потерял конечную цель. 
Эммочка, которую я и так не знал толком, становилась для меня чем-то абстрактным, далёким, как снега Антарктиды. 

Десятого августа, когда я, обмотав голову чёрной футболкой Збышека, итожил "Red Bull" санузла, восседая на пирамиде тротуарной плитки, в двух шагах от её подножия прошлёпала Она - в загорелом теле и маленькой одежде, утопая красными каблучками в расплавленном зноем асфальте. 

Сигарета прилипла неприкуренной на отвисшей губе - я впал в транс, как туарег, увидевший мираж водопада Виктория после векового блуждания по Сахаре в обществе обезвоженных верблюдов. 
Дальше – хуже. Оказывается, напротив филиала был припаркован её красный "гольфик". Открыв машину, она, улыбнувшись мне (я осмотрелся - больше никого не было!), плюхнулась на заднее сидение и принялась бессовестно переодеваться. Я же, как настоящий кель-куммер, невозмутимо созерцал красоты струящегося водопада. 
Развесив яркие тряпочки на подголовниках, Виктория - уже в джинсах и футболке, вышла из машины и пересела на водительское сидение. Я наконец-то закурил: если бы она вдруг появилась в одном загаре – я остался бы в песках Сахары навечно. 
"Гольфик" сделал "фа-фа" и растаял в мареве полуденного зноя, помахав на прощание худенькой ручкой Виктории через открытый лючок. 

Спотыкаясь о руины обрушенной мной пирамиды, я кинулся к своей машине, затем оглянулся: в дверях почти моего офиса стоял Вайс, подкидывая на ладони мальтийский скудо, рядом - Эммочка в диадеме и декольте, за её спиной - тесть в смокинге. 
Через секунду я летел по шоссе, повторяя наугад траекторию "гольфика". 
Наитие не обмануло - слева, у придорожного кафе стояла кукольная колесница моей Виктории. Я крутанул руль... не глянув даже в зеркало заднего вида. 

…Находясь в коме, я как-то умудрился разыскать Вайса. Он стоял на развалинах той самой кирхи – огромный, в чёрном плаще с белым крестом на левом плече. Не испугавшись, я подошёл к нему и, зажмурившись, потребовал: 

- Гони скудо, Вайс! 

Тогда он улыбнулся во всю ширь мужественного бородатого лица и высоко подкинул монету: 

- Лови, Сидоров. 

И я рванул! Замахал отчаянно руками и взлетел, заметив, что не руки у меня совсем, а маленькие такие воробьиные крылышки. Скудо, казалось, был настигнут - поворачивался ко мне то решкой, то орлом и я, пытаясь поймать его, щёлкал и щёлкал огромным клювом. А монетка вдруг стала уменьшаться и уменьшаться, покуда не исчезла из вида вовсе. Я посмотрел вниз и увидел как-то всё сразу – всю землю и свой посёлок на ней, всех людей и невиданного прежде бригадира Збышека среди них. Задрав голову, маленький, он махал мне большим кубинским флагом и командовал: 

- Левее возьми, левее, говорю! 

Спикировал, но оказался летящим над прозрачно-зелёным морем. Поразился сначала обилию разноцветных рыб, снующих по дну, а затем тени, скользящей на поверхности его – огромные-преогромные крылья, длинный хвост… Тут я засомневался – моя ли тень? Принялся осматривать себя и, найдя вместо привычного тела прозрачную перломутровость медузы, испугался – да я ли это вообще? Отяжелел, упал, захлебнулся солёной водой. Пошёл было ко дну, но вспомнил, что отлично плаваю - вынырнул. И пришёл в сознание… 
Явился генеральный с дочерью и апельсинами: 

- Он нас не узнаёт, - скорбно изрёк он. Эмма всхлипнула. 

Я решил, что не узнать их будет неправильным и простонал: 

- Не будет свадьбы. Не могу, простите. 

На следующий день приехала мама, через неделю - делегация мультинационалов с бригадиром Збышеком, бутылкой водки и шаурмой. 
Врачи меня собрали: "Повезло, хорошо отделался". И работу я не потерял - после случившегося несостоявшийся родственник меня отчего-то зауважал и назначил директором того самого филиала. А Эммочка вышла замуж за Фицмана. 
Виктории я никогда больше не видел. 

Будем Господа славить
Драгоценную плоть…
И приветил он зАводь
Непреклонным: «ЗавОдь!»

Раз за толщею ила
Поднебесная высь,
Заводи, заводила,
И, как мавр, удались.

Под напором идеи
Напирает толпа.
Впереди Саломеи
Смертоносные па.

Худ, мосласт человече,
Сгустком нервов кадык,
Наклонился Предтеча
Над Владыкой владык…

Полнолуние. Святки. Волшебные ночи!
Снег скрипит под ногами последних прохожих.
Треск идёт по реке. Это сказочный зодчий,
Злой крещенский мороз, нам наводит надёжные
Ледяные мосты. Дремлют сонные улицы.
Иней лёгкий, мерцает. Снежинок кружение.
Рыжий кот на окошке загадочно щурится.
У него, как обычно, особое мнение.
Выгнул спину, зевнул. Потянулся. С достоинством
Прыгнул на руки мне: «Что, хозяйка, бессонница?
На подходе снега - чую белое воинство,
И метелей февральских стремительных конницу!»
Безотрывно мне смотрит в глаза. Шельма рыжая!
Обожание читаю на преданной морде я.
Мрак зрачков твоих - магия и чернокнижие.
Всё-то знаешь, египетских кошек отродье!
Пусть приходят снега. Эти светлые лунные,
Эти странные ночи наполнены смутой.
Сны тяжёлые, словно перила чугунные.
На душе неспокойно. И с каждой минутой
Убывают в душе благодать и гармония,
Словно демоны ночи проникли в сознание,
И трепещет оно в состоянии агонии,
И тревожат неясные мысли, желания!
Натереться бы мазью волшебной и молнией
Пролететь на метле над землёй очарованной,
В цепи крепкие стужей великой закованной.
Что мне эта иллюзия сна и гармонии?!
Надышаться огнём обжигающим воздухом,
Всласть напиться хмельной ядовитою лунностью,
И свободной и лёгкой в ликующей буйности
Накричаться и нахохотаться под звёздами!
Перепутать все точки, смешать многоточия,
Расшвырять эти знаки вопроса по вечности,
И тряхнуть волосами с прелестной беспечностью!
Полнолуние. Святки. Волшебные ночи!..

01.2009 г.