Снег во сне,

гадаю гдея,

строки зимние

кружат,

завиваясь

в тропы мги.

И клубами,

в подсознанье,

раздувают

мыслей чадных

золотые

вихорки,

белопеннобеспощадным

светом в ясли

пробиваясь,

освещая светлый лик,

лик младенческий

легенды,

гения для всех людей,

и безгрешного ессея.

Понимаю…

Что?

ЧТО

КАЖДЫЙ,

КАЖДЫЙ БЫЛ ТАКИМ

ВНАЧАЛЕ!

А теперь…

По крестным тропкам,

смертным кручам снеговым,

пробираясь к смыслу жизни,

Я,

грешивший день и ночь,

греюсь у костра надежды…

Размечталсяазмечтался,

что

чудь в чудь,

или даже в грудь кольём,

сбудется мечта поэта.

Напишу…

Но!!!

Залил лёд

пыхсли жаркие мои…

Кончено…

Всё – набело.

Выдрано и утекло,

цветоложью

в млеющую Лету.

В тоске, в пять строк невыразимой,
Наркологический клиент
Следил, как протекает мимо
Не клей, а времени момент,
И думал: "Было бы красиво,
С ног на башку поставив мир,
Зайти в продмаг и вместо пива
Купить какой-нибудь кефир."
Колол его вопрос, как шило:
"Имею право или тварь?"
За мыслью дело поспешило -
В эстонский вышел он январь.
Неудержимо, как мессия,
Он духом полз из естества -
Пускай не та сейчас Россия,
Но за спиной была Москва.
Герой был твёрд! Напрасно асы
Ломали Вагнера пюпитр,
Когда он нёс, минуя кассы,
Кефира драгоценный литр.
Экзамен сдал он на отлично,
Но вдруг вопрос от бог не весть:
- Не угостите даму спичкой?
А, может, выпить что-то есть?
Забыв о сериалах древних,
Где в роли бабы - Сатана,
Он домик вынул из деревни,
И предложил ей, а Она,
Сказав: "Я пью твоё здоровье!",
Вонзила в грудь его кинжал.
Кефир, перемешавшись с кровью,
Пресытил Мосводоканал.

Вот и финал: кинжалы в ножнах,
Таджик прочистил водосток.
А счастье было так возможно,
И был момент... да весь утёк.

Ты шутил, что небесной питаешься манной, 
что разводишь медуз перламутровых в ванной. 
Ты меня называл странным именем - Жанна. 
Пояснял: "Это - карма". 

На предплечье сидел фиолетовый ворон, 
и когда ты смеялся, был взгляд его полон 
беспросветной тоски. И ты клялся, что скоро 
полетите в Ливорно. 

Ты не видел, не ведал иного исхода: 
"Смерти нет, а раз так, значит, просто - свободен!" 
По тебе же печаль растянулась на годы, 
мой божественный Моди.

Завести домашнее животное Эдуарду Ивановичу посоветовала староста группы анонимных алкоголиков, прощаясь с ним, как с алкоголиком прошедшим полный курс реабилитации:

- Пусть ваши сакральное сердце и высшее "Я"  сольются в любви к ближнему и да распахнутся двери вашего сердечного пространства навстречу любви безусловной!

И, хотя, Эдик алкоголиком никогда не был, а занятия посещал только потому, что в его городке иных интеллектуальных развлечений не было, спорить с опытнейшим анонимом города он не стал.

- Компактный зверь, жрёт мало и не шумит,  -  рассуждал он, сажая крысёныша в трёхлитровую банку, -  Вот приживёшься, клетку куплю.

Поначалу юннат-неофит даже не знал о чём говорить с крысой. Знакомиться запросто не умел отродясь, поэтому решил присоединиться к внутреннему миру Ваньки (имя как-то само придумалось),  нащупывая общие интересы.  После совместного прослушивания концерта Чайковского со скрипками, и небольшого спора на предмет гениальности строк:  "Но я живу, и на земле мое кому-нибудь любезно бытие…",  Ванюшка поел семечек, покакал и уснул, а Эдик выдохнул:

- Есть контакт.

А назавтра  безусловная любовь  уже  стояла на пороге, держа в руках новенькую клеть с кормушкой и аттракционами.  Пока Эдик пропадал на службе, крыса крутил колёсико, словно убыстряя ход времени в сторону долгожданного вечера. 

И только щёлкнет замок входной двери, раздастся стук упавших с ног ботинок, а Ванечка уже стоит, замерев, на задних лапках, вцепившись передними за прутья клетки, Эдик заходит и Ванечка  -  а-ну, качаться из стороны в сторону! Эдик смеётся, садится подле, просовывает палец и чешет, чешет Ванечкино темя, а тот целует его своим розовым носиком.  И тогда оба плачут они от радости.

Затем, ужин, чтение классической литературы, под, естественно, классическую музыку, а после - обсуждение материала.

Иногда возникали горячие полемики.  Эдуард - какой-никакой, а консерватор, а подросший  Иван пытался порой симпатизировать Арагону и Батлеру. Эдик на это хлопал дверью своей комнаты:

- Чушь! Разве это искусство?!  Абсурд! Я отказываюсь понимать тебя, Иван. – и врубал на всю громкость Шостаковича, на что крыса хватался за прутья и раскачивал клетку, и та гремела, заглушая тромбоны, на весь дом  развешанными в ней зеркальцами и колокольчиками. Однако, к ночи все  разногласия забывались и, прочитав на сон грядущий "Отче наш", они засыпали умиротворёнными.

Эдуард изменился - а кого из нас доброта не делает прекрасней, кто из нас не светится изнутри, когда мы растворяемся в любви к ближнему? И на этот свет взял да и прилетел мотылёк, который готов был сгореть заживо во имя!..

Случилось это в Новый год, когда Эдуард, испив три бокала шампанского, по большому секрету признался в любви бухгалтерше Виолетте – соседке по столу в тот незабываемый вечер, в любви, правда,  не к ней, а к Ванюше:

- Отдушина, бесконечная радость, щемящая нежность! Не зверёк, а чудо, чудо! -  всхлипывал он, захмелевший. И так были полны глаза его в эту минуту – той самой - "безусловной", что видавшее виды  сердце Виолетты содрогнулось:

- Бедный мужик. Совсем спятил в одиночестве – с крысой лобызается, - подвела итог услышанному счетовод, и впервые за год Эдуард не пришёл домой ночевать. Не пришёл он и на следующий день. 

Месяц незабываемых ночей, проведённых  между высоких грудей финансистки и решение жениться было принято незамедлительно.

Держать на своей жилплощади возлюбленного Виолетта не представляла возможным: ей приходилось делить её с бывшим мужем и его новой женой, и вот они возникли оба – осунувшийся Эдуард и невеста с узлами, пред укоризненным взглядом Ивана:

- Кто эта женщина, Эдик? – стоя у плиты, в его шлёпанцах  и переднике, крыса  жарил, судя по аромату, что-то вкусное на сковороде, - Выглядишь отвратительно и твоя гостья – не лучше. Ну, проходите, милочка, поглядим, на что вы сгодитесь.

Видавшая виды переобулась и послушно прошла к плите:

- Разрешите?

И наступила гармония.  Молодожёны вместе ходили на работу и вместе возвращались. Ванечка встречал их, качаясь на задних лапах,  как фанатка группы "Руки вверх", ужинали всенепременно котлетами, потом читали вслух, разучивали пьесы по ролям, играли в фанты… 

Эдик жил как во сне – так всё было легко и просто, и только иногда, проснувшись от всхрапов благоверной, он подолгу разглядывал сначала острый профиль Ванечки, спящего  между ними, затем оплывший Виолетты, и горло его сжималось, не давая вырваться возгласу отчаяния:

-  Е*ануться, е*ануться!..

Этот "невыписанный" персонаж периодически вламывается ко мне в сновидения. Раздаётся стук в дверь - робкий такой: "тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук...", и я, слабо надеясь  - "может, отвалит?", перехожу из окопа в кабинет, накидываю на гимнастёрку белый халат, сажусь в кресло и говорю:

- Заходите.

Но персонаж мнётся, тяжело сопит (я слышу!) и повторяет: "тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук...". Нерешительно, как бы, но очень даже настойчиво. Ясно, что если не впустить - допустим, сделать вид, что меня убили на той войне, что грохочет вне кабинета - он будет отираться у дверей, покуда я не проснусь, и станет мерещиться мне весь день - в ящике стола, в пепельнице, в бардачке машины, в гаишнике, в пупочной впадине близкого друга… Говорю громче:

- Заходите уже! 

Это, конечно, безусый юноша - голубоглазый блондин,  под два метра ростом, а не лысый "брюнет усами", лет шестидесяти, "нижесреднего" роста с мелкими карими глазами. Заходит, мостится на краешек стула и произносит, конечно же,  на чистом русском, без малейшего акцента:

- Я люблю вас! Станьте моей женой! Я уже усё решил! 

- э... мгм...эм...мгм..., - не могу сосредоточиться я, подозревая, что немцев под Кёнигсбергом опять добьют без меня.

- Не перебивайте, умоляю. На днях выезжаю по вашему адресу скорым поездом. Я уже собрал полные чемоданы носильных вещей. Грамоты и партийный билет положил во внутренний карман пиджака...  - оттопыривает лацкан, показывает. 

Вглядываюсь. Действительно, карман блондина полон: связка газет, бутерброд с ветчиной, огромный нож,  носки, куриное яйцо,  шесть упаковок «виагры», гитара, пара гусиных перьев, пачка писчей бумаги А-4 и три рулона туалетной, разделочная доска, клетчатые тапки, валидол, жена с кастрюлей и керогазом, десять её родственников, соседи с детьми и собакой и садовая тележка.

- ... отрепетировал торжественную речь, чтоб произнести за праздничным столом, который будет накрыт  в честь моего приезда, - персонаж вдруг умолкает и,  скосив голубые глаза к переносице, надувает щёки. Затем,  довольно поёживает бровями и расплывается в улыбке  –  видимо, так его забавляет отсутствие  брюнетных усов на лице.

- Минуточку, - воспользовавшись паузой, вставляю: - Мы так не договаривались. Сейчас же распакуйте вещи. В прошлый раз, да и в позапрошлые сто двадцать пять раз, я говорила вам, что мне не нужны в доме ни ваши чемоданы ни то, что прячется во внутреннем кармане вашего пиджака; что вы, вместе со своей женой, не можете на мне жениться никаким образом.  Я не люблю вас. И вообще, не собираюсь замуж. Я – часть ваших фантазий, которую вы использовали, кстати, без её (части) согласия в своих ролевых играх, освежая свои несвежие супружеские отношения. Понимаете?

Скажите, а вы сегодня снова станете меня резать  вон тем ножом? Если да, то начинайте - быстрее исчезните, а то у  меня ещё дела тут неподалёку… 

Блондин  всхлипывает, делает брови домиком и переходит на крик с подвыванием:

- Я-а люблю-а…ва-а-с… Я-а убьюа-у ва-ас... - заметив, что сцена не производит на меня никакого впечатления, сверипеет и ускоряется: - Я вам устрою! Я покажу вам и всем вашим, как лишать нас маленьких удовольствий! – ныряет с ногами в карман.

- Нож слева, между бутербродами и носками, - подсказываю персонажу, поглядывая на трофейные часы, – Будьте добры, поторопитесь. Наши вот-вот Шталлупенен возьмут, а я тут с вами…  Ну!!!

Ну, слава тебе... Началось: как всегда, персонаж в кувырке  переоделся в трико ниндзя, выхватил  из рюкзака нож, тот сразу превратился в казацкую саблю и, как давай она свистеть над моей головой…  Очень неприятный звук. Вспомнила о берушах в кармане халата.  

Нинзя тем временем, просёк, что я "оглохла" и, что взять меня на испуг не выйдет, рубанул меня пополам.  Отхожу в сторону, вытаскиваю из ушей беруши, вспоминаю, что под халатом есть кобура с, как вы уже поняли, трофейным шмайссером, но подумав: "эдак не перебесятся", сдерживаю порыв.

Нинзя и сабля  «сдуваются», принимая прежние формы. Блондин достаёт из кармана пиджака жену с кастрюлей, керогаз и разделочную доску, на которой та начинает шинковать тело и корнеплоды, неожиданно извлечённые из "откуда-то", тут же скидывая нашинкованное в кастрюлю. 

Персонаж с гитарой (тоже из кармана) плюхается в моё кресло и поёт про Галю с коромыслом ни разу не "шокая".  Жена подпевает, кстати, тоже абсолютно без "шо", заправски стуча ножичком.  Кастрюля бурлит красными пузырями. 

Думаю: «Пока отобедают, успею глянуть,  как там наши…». Выхожу из кабинета на Миттельтрагхайм-штрассе и с размаха попадаю в объятья однополчан. Они что-то радостно кричат, но меня, наверное, контузило – ничего не слышу, но догадываюсь – опять Победа! Ура!

Просовываю голову в кабинет: поедатели убиенной плоти скрипят гусиными перьями. Заглядываю через плечо одной, потом другому:

она пишет заявление на свидание с осужденным за убийство, а он - кассационную жалобу, причём, в довольно хорошую рифму. Оба сосут валидол - сильно пахнет. На полу, цыганами, сидят десять родственников, соседи с детьми и собака в носках и клетчатых тапках, с бутербродом в одной руке с яйцом в другой - на  чемодане. Кругом клочки писчей и туалетной бумаги и пустые облатки из-под виагры.

И вот тогда я серчаю: "Вот свиньи",  и достаю шмайссер… Одна длинная, одна короткая... и кабинет взрывается куриным пером, как вспоротая подушка.  Перо летит вверх, превращается в шапки, что взмывают в небо под залпы победного салюта, потом в белых голубей, бабочек, перламутровых медуз, в снежинки… В ничто.

Одно непонятно, а тележка-то куда делась?

   Мой юный читатель, тебе будет сложно поверить в одну непреложную истину, ибо в неё сложнее поверить, чем в правдивость истории, которую я поведаю. А истина заключается в том, что и я когда-то был ребёнком. Да-да, почти уверен, так оно и было со мною на самом деле, но порою сомневаюсь, а не приснилось ли мне это однажды под Рождество? В чём я действительно не испытываю сомнений, так это в том, что, будучи маленьким мальчиком, я посетил удивительный сад... Однако, ты не находишь, что интересную историю следует начинать рассказывать не с начала, а задолго до её начала, а иначе какая же это интересная история?

   Знаешь ли ты о Летнем саде в Петербурге? Если нет, то расспроси родителей. Я уверен, они не задумывались, зачем потребовалось различать сады по временам года. Дело в том, что существует и Зимний сад. Искать его нужно под Рождество в Зимнем дворце. Взрослые не понимают, что идти гулять можно и не на улицу, а приходить в гости не обязательно в дом. В то время как любой ребёнок знает, что когда сад находится в доме, то в нём и зимой тепло, и не надо одеваться, чтобы отправится на прогулку. Мир странно устроен: будучи маленькими, мы посещаем Зимний Сад во дворце, а когда вырастаем, идём во дворец Летнего сада. Я впервые узнал о саде от девочки, которую застал в тот момент, когда она выцарапывала своё имя камнем перстня на стекле одного из окон дворца. Проказница сказала, что если я её не выдам, то она отведёт меня в Зимний Сад. Так что не обижайся на то, что не говорю, как её звали – я же ей обещал, и это наша с ней тайна.
   Сад - удивительное место! Сколько бы там ни находился, возвращаешься всегда вовремя. Нет, время за пределами этого места движется, но его проходит ровно столько, сколько остаётся до назначенного часа возвращения. Можно ли описать сад? Наверное, можно, но это всё равно как описывать сказку. Право же, туда лучше один раз попасть. Скажу только, что в саду есть Деревья Желаний, но я помню теперь лишь о двух: Дереве Большого Желания и Деревце Малых Желаний. Только это вовсе не деревья. Прохожие на улице принимают тела грифонов за скульптуры, но души всех сказочных животных живут в саду. В этом месте ничего невозможно перепутать, даже если захочешь – это единственное что там не сбывается, я проверял. Ещё помню: если в городе встречаешь пару “статуй” грифонов, то можно обратиться через них. Сад услышит желание и исполнит. Но надо помнить, что за маленькое желание отвечает грифон, находящийся от тебя справа, а за сокровенные – тот, что слева. Или наоборот… Тут важно не перепутать!
   Другие души-деревья тоже что-то могут, но я уже не помню, что… Когда дети вырастают из своего возраста, они примеряют новый, но при этом увлекаются и многое забывают. Они становятся взрослыми и делают в своих домах зимние сады, не понимая, что это их детские воспоминания о том единственном на земле Зимнем Саде Зимнего дворца неповторимого города моего детства – Санкт-Петербурга.

Где найти рецепт на реагенты,
У меня на сердце гололёд.
Встретить пресловутый Новый год,
Радость я качал через торренты.

Тупо не хватило гигабайт,
На любовь с теплом, и вот итог,
Снова по-старинке - соль-песок.
Сука, больно! Но на время тает...

В.Блэк » 31 дек 2012

"Персик" 2005 год.

  Слава Грошев (Slava Groshev)

Мои буквы того же цвета,
Дай и мне прикоснуться... персик!
Для безбожного синэстета -
Откровение - носишь крестик.

Я читаю в не детском взгляде,
Рано ставшие взрослыми ноты.
В них гляделись другие дяди..,
Не ревную.., быть может.., ну что ты!

Мало лет.., и так мало лета,
Но на вкус оно - тёплые перси...
Завалялся Набоков где-то.,
А тебя провоцирует персик?

В Блэк

"За книгой" 2005 год.

Слава Грошев (Slava Groshev)

Вскинь на плечи судьбы коромысло,

Чтоб налево невольно несло;

Вечным поискам высшего смысла

Посвяти величайшее зло;

Нареки его мысленно Евой,

Проклинай, поклоняйся, желай,

Страстно сей, жги свои же посевы,

Возлюби, и тогда – убивай;

Вздрогни, силу теряя, хладея

В интенсивности метаморфоз,

От наивного взора Медеи

И её безграничных угроз;

Понимай, покоряя Европу

И бравируя мужеством вновь,

Что её безупречную попу

Подчиняет всецело – любовь.