Вскрикнул Чук и взял аккорд
девки, детство, телепорт
едет поезд в краснодар
там в полях цветет гайдар.

Вскрикнул Чук и взял другой
а Колян сказал «накой»?
«нннннахуа»? - спросил Санек,
чудесатый макарек.

У костра сгорел язык
молятся в лесу ежи
понтовитый Сморч ослеп-

конопля, танцульки, склеп
ночью нарастал Иисус
тоже завтра наряжусь
тоже завтра застыжусь
Вся Вторая Трудовая покидает Землю вверх!

                                                                                                                            120

Пленяясь пьяностью пионов,

Питаясь пиететом роз,

Рассеяв дух цветочных сонмов,

Грозя громами гулких гроз,

Вздремнув под зноем птичьих зовов,

Звеня закатной тетивой,

Гостя под кроной, как под кровом,

Одевшись кружевной листвой;

В июне, выбеленной ночью,

Дослушав трели соловья,

Всему живому став подстрочьем,

Восторг взрослеющих ловя…

…погибло лето томной девой

В объятьях мота – октября.

2004

ДИНАСТИЯ

Среди ворья, жулья и просто — пьяни,

В дыму пивной, у стойки продавца,

Играл мальчишка на большом баяне,

Оставшемся, наверно, от отца.

Взъерошенный, похожий на скворца,

Он шпарил «Рио-Риту»… танго… вальсы…

И пара глаз огромных — в пол-лица —

Следила, как летят по кнопкам пальцы.

Малыш играл… и был неутомим…

И падали рублевые бумажки

В большую офицерскую фуражку,

Которая лежала рядом с ним.

А вечером, когда густые тени

От тусклой лампочки в дыму висят,

Буфетчику сказал он: «Дядя Сеня!..

Давай… налей еще сто пятьдесят»,

На стойку вытряхнул бумажек горку

(Не слишком-то солидный капитал),

Расправил аккуратно, очень гордо

Положенную сумму отсчитал…

И, взяв стакан, понес его мальчишка

В тот угол, где, в плащишке дождевом,

Сидел мужик, с приколотым подмышкой,

Пустым и плоским правым рукавом.

Прилично пьян, растрепан и всклокочен,

Сидел он, по-военному, прямой…

— Держи, отец!.. Рабочий день закончен…

Ну, вот и все… Пора… Пошли домой!

Из книги «Восьмой десяток».

https://ridero.ru/books/vosmoi_desyatok/

ИГРАЕМ «КАИНА»

(монолог режиссера, в ожидании премьеры)

Зал пуст. Открытая сцена,

Как черная пасть, оскалена…

Слоняюсь по ней бесцельно:

До вечера — вечность целая!..

Премьера!.. Повышены цены…

Сегодня играем «Каина»!

Последняя репетиция

Прошла, как всегда, бездарно:

Опять — столкновенье амбиций,

Актеров унылые лица…

И — что уже стало традицией —

Чернейшая неблагодарность!

За сценой техника ропщет.

Сдержаться никто не может.

Завпост материт монтировщиков…

Попутно — меня — постановщика:

Мол, мог наваять и попроще —

Без зауми и выпендрежа…

Мол, главное для режиссера,

Чтоб все было ясно и просто…

Чтоб было — по разуму — впору…

Чтоб не было лишних споров…

И… чтоб не летали актеры

По сцене на ржавых тросах!

Орет про гнилые доски,

Снабженцев «послав», для ясности…

Про чьи-то козни и происки…

Про то, что два года — без отпуска…

И, вновь, — про «полеты», без допуска

По технике безопасности…

Художник, в оцепенении,

Похожий на мрачную птицу,

С тоскою и отвращением

Глядит на свое «творение»

И — нет никаких сомнений —

До чертиков, хочет напиться.

Скукожился, словно замерзший,

В последнем ряду, ссутулясь…

А мимо него вахтерши,

Зашоренные билетерши,

Технички, полы натершие,

Несут приставные стулья…

Аншлаг!.. словно в древнем Риме

На игрищах в Колизее…

Но, черт его знает: воспримет…

А, может, и вовсе не примет

Мистерию с пантомимой

Наш зритель, на сцену глазея?

Директор зашел… — понурый,

Усталый, на лбу испарина:

Общался с номенклатурой —

Звонил в Управленье Культуры,

Чтоб эти «надутые дуры»

Пришли сегодня на «Каина».

Мол, смогут потом гордиться

Они… и наш «главный барин»:

Не в Питере, не в столице,

А в нашей, как говорится,

Забытой Богом провинции

Поставлен Джордж Гордон Байрон!

Волнуется… старый бездельник!

Мандраж в серпентарии нашем!..

Волнуются все — запредельно!..

Все вместе, и каждый — отдельно…

Что делать? — вторую неделю

Театр поставлен на уши.

Волнуется даже Сережа —

Буфетчик, с замашками бармена:

Его халдейская рожа

С немыслимо бледной кожей,

Как это ни дико, похожа —

И в фас, и в профиль — на Байрона.

Он мог бы мне, в долг, как обычно —

Под запись, налить… до зарплаты…

Но, вместо ста граммов «Столичной»,

Я слышу совсем непривычное:

«Сыграете — выставлю лично!

А раньше… — ни-ни, ребята!».

Он горд! Он уверен, что даже

О нем в газетах напишут:

Ведь он, в редингот наряженный,

Завитый и напомаженный,

Три дня фотографу нашему

Позировал для афиши.

Он ждет от нас только победы,

С какой-то наивной верой,

Считая меня самоедом,

А наши сомнения — бредом.

«Сходи, — говорит, — пообедай!»…

Но… дома не та атмосфера:

Жена смертельно обижена.

Ведь ночью, меня лаская,

Прижавшись, как можно ближе,

Она от меня — неподвижного —

Услышала: «Это — лишнее!

Сегодня нельзя… Я — Каин!».

И я, действительно — Каин!

Я — Авель… я — Ада… я — Селла!..

Профессия наша такая —

В судьбу персонажей вникая,

И боль сквозь себя пропуская,

Их души вселять в свое тело.

Во мне — и Адам, и Ева…

И яростный ум Люцифера…

И Рай… и познания древо…

И боль материнского чрева…

И страх перед Божьим гневом,

Как суть принудительной веры.

Напрасно ждет развлечения

Номенклатурный барин:

Увидит он — в нашем прочтении —

Не легкое нравоучение,

А бездну душевных мучений,

В мистерию вложенных Байроном!

И я в лепешку разбиться

Готов, с фанатичным упорством,

В надежде, что это случится…

Что мы создадим… по крупицам…

Не Каина — братоубийцу,

А Каина — богоборца!

Труба пропоет Михаилова,

Притихнут партер и ложи,

И нечисть взвоет уныло,

Явив свои мерзкие рыла,

И ангелы белокрылые

Взлетят на невидимых лонжах!

Пространство библейской вечности!..

И мы, в домотканых рубахах, там —

В среде херувимов и нечисти,

Слегка контражуром подсвеченной,

Возникнем сегодня вечером

Из бездны черного бархата.

Сверкающих звезд мириады

Зажжет небесная сфера,

И над человечьим стадом,

Лишенным Райского сада,

Поднимется ввысь из Ада

Гигантская тень Люцифера!..

И зритель, проникнувшись темой,

Поймет, что наш Каин мечется

В жестоком конфликте с Системой…

С авторитарной системой…

С тоталитарной системой…

Как первый борец человечества!

Надеюсь, и критик — любой —

Поймет и оценит это,

Приняв наш спектакль, как бой

С когортой чугунных лбов,

Эстетствующих жлобов

И жлобствующих эстетов.

Пусть зритель придет, как на Вече!

Пусть судит, как можно строже!

Пусть трудною будет встреча —

Терять нам давно уже нечего!

Скорее настал бы вечер!

Скорее бы день был прожит!

Из книги «Восьмой десяток».

https://ridero.ru/books/vosmoi_desyatok/

Попрощались - забыть всё обязан.
Под дождей несмолкаемый хор
поседел незаметно для глаза
одуванчика рыжий вихор.

Но на сны не наложено вето,
засыпаешь - и в мире ином,
и цветущей черёмухи ветка
поднимает метель за окном.

Все вчерашние лужицы выпил,
зарумянился майский рассвет,
золотыми крупицами липы
украшают обыденность лет.

Возвращается прошлое грустью,
от себя не пуститься в бега...
если речка забудет, где русло,
ей напомнят её берега.

Валерий Мазманян

ВОСПОМИНАНИЕ

Тишина. Поздний вечер. Родители спят.

Дремлет дворник, закончив работу.

Над землей догорает лиловый закат.

Мир охвачен ленивой дремотой.

Дремлет все: дремлют даже шальные коты,

Что привыкли ночами орать с высоты…

Мы сидим на скамеечке — я и ты —

Взявшись за руки, ждем чего-то.

Нам — шестнадцать… почти — золотая пора!

Мы способны — вот так — просидеть до утра,

И — по мнению сплетниц родного двора —

«Женихом и невестой» будучи,

Нам не нужно сейчас ни о чем говорить:

Нам бы просто понять, что творится внутри…

Мы молчим и, в лучах уходящей зари,

Размышляем о нашем будущем.

Ты себе представляешь троих малышей…

Не проблема!.. чего уж проще?!..

Ты — семейное счастье и «рай в шалаше»…

Я — соседство с «любимой тещей»…

Ты отчетливо видишь гостей хоровод,

Жизнь, прекрасную, как голубой небосвод,

Массу милых, приятных семейных забот,

Что придут к нам, сближая и радуя…

Я — крушенье надежд на учебу, и вот —

Вместо вуза — всю жизнь — ежедневный завод…

И упреки… измены… скандалы… развод…

И детей, поделенных надвое…

Только все это в будущем!.. Ну, а пока…

Презирая дремлющий социум,

Ты толкнула меня в лиловый закат,

И я догорел, вместе с солнцем.

Из книги «Восьмой десяток».

https://ridero.ru/books/vosmoi_desyatok/

СЕВЕР

Страна умирала старухой-дикаркой

В юрте из чёрного неба.

Застыла в припае рыбачья барка —

В синей кружке кусочком хлеба.

Инеем скованы сопки-груди.

Разошлись по груди морщины.

С кочевья ушли беспокойные люди:

Женщины… дети… мужчины…

Ночь заползла вместо верной собаки,

Завыла белой пургою.

Глазами холодными — звездные знаки,

Хвостами их сполохи кроют.

Скрылись во мраке последние гости,

И только всадник — из сказки давней —

Щедрой рукой разбрасывал горсти

Алых сердец, согревающих камни.

Кольский полуостров, 1964 г.

Из книги «Восьмой десяток».

https://ridero.ru/books/vosmoi_desyatok/

Не сложишь, не повесишь на крючок.

Что сделаешь ты этому фантому?

Размашисто шагает сквознячок,

Хозяином подвыпившим -- по дому.

Его не приглашали на банкет,

Ему не предлагали угощенье.

Стаканы опрокинув на паркет,

Ни у кого не просит он прощенья.

За дверью дома -- бешеный простор.

-- Гляди, сквозняк, всего десяток метров,

Ты стать сумеешь свежим вольным ветром!

В ответ он дребезжит посудой: Вздор-р-р...

                                                Когда же придет настоящий день?
                                                                       (Н.Добролюбов).

Водки куплю, на рыбалку уеду.
не вижу смысла торчать здесь.
торговля накрылась медной кабздой -
покупатели съегалися на маркетплейсы.
не захотели брать у меня
китайский хлам втридорога -
ну, не пидары ли?
однозначно, они самые.

И вдруг невмоготу остаться наедине с телевизором -
Из нас двоих выживет только один.

Можно нырнуть к соседке Райке-
у неё самогон и широкая койка.
но там надо пахать до пота седьмого,
к тому ж ейный муж с вахты вернулся,
вечерком по любому зайдет погундеть.
так и живем — на двоих одна баба, нда.

Водки куплю — на рыбалку уеду.
Когда же придет настоящий день?

Федоскинская шкатулка

Синопсис повести

Перед вами история о романтической встрече и любви молодой учительницы, приехавшей работать в школе на станции Тимлюй, и офицера — политработника, проходящего службу в Прибайкалье. Основные события повести происходят во время Великой Отечественной войны.

Желая помочь своей внучке — школьнице написать сочинение о семейной реликвии, бабушка достаёт красивую федоскинскую шкатулку.

— Это работа моего папы, — говорит она. — Я любила рассматривать её в детстве. На внешней стороне крышечки нарисован сосновый лес и широкий ручей. Лес нежится под солнцем; ручей светится, видны белые камушки.

— Откроем шкатулку… На внутренней стороне крышечки, на чёрном фоне, — портрет твоей прабабушки в молодости.

— Она была учительница?

— Да.

Девушка изображена в тёмно - синем платье. Внимательно, ласково смотрят её серые глаза.

— Я думаю, эта вещь подойдёт, как тема для сочинения. Это наша семейная реликвия.

Взволнованная разговором с внучкой, убежавшей к подружке, бабушка достаёт папку с документами родителей. Они аккуратно сложены, переписаны. Рассматривает их. Берёт документ в твёрдых корочках, читает вслух: «Бурято - Монгольский государственный педагогический институт. Зачётная книжка». Раскрывает документ. Выпадают две полоски серенькой бумаги с плохо различимым шрифтом. Что это? Билеты в театр! На спектакль 1943 года!

Бабушка вспоминает о своей давней поездке с родителями на далёкое озеро Байкал. Сначала добирались самолётом (Ту-104), потом поездом. Состав тянул тепловоз, который в 1960-е годы только начал заменять паровозы. Бабушке Варе было тогда 11 лет. Родители уверенно называли станции железной дороги, идущей по берегу Байкала. Это были для них знакомые места! Именно там они и познакомились. В 1943 году. Теперь уж не спросишь, как это было: их нет в живых. Остались вот эти документы, шкатулка… и два билета в театр!

Так как же произошла эта встреча? При чём здесь спектакль эвакуированного с началом войны Харьковского театра драмы, состоявшийся в мае 1943 года в городе Улан-Удэ?

Глава «На станции Тимлюй» раскрывает переживания главной героини, прибывшей на место своего назначения 1 августа 1941 года, ближе к вечеру. Порасспросив прохожих, нашла школу. Состоялось знакомство с завучем школы, а также с юной преподавательницей географии Варей, в родительском доме которой ей придётся жить. Девушки сразу подружились.

Родители Вари приняли Таю приветливо. Начались напряжённые трудовые будни. Сначала это были не уроки, а работа вместе с учениками в колхозе. Тая быстро освоилась. Работа в поле была ей знакома. Она была из многодетной дружной крестьянской семьи.

Тая переживала, как свою вину перед семьёй, что в связи с внезапным отъездом в Сибирь из Перми, где она училась в институте, не успела попрощаться. Лишь отправила домой, ещё в дороге, несколько писем и теперь с тревогой ждала ответа. Может быть, в связи с этими своими переживаниями, ей часто вспоминается и даже снится её родственница, младшая сестра отца, няня Лена. (Варя даже поинтересовалась:  — Кто это — няня Лена, о которой ты всё вспоминаешь?) И Тая рассказывает ей историю жизни няни Лены.

Примерно в 1931 году Лена ушла, как паломница, в Соловецкий монастырь. Решила стать монашкой, чтобы не быть обузой для семьи: Лена была слепой. Не от рождения. В 12 лет она спускалась в погреб за припасами, оступилась и съехала по лесенке вниз, ударяя сь затылком о каждую ступеньку. И после этого ослепла. Она была исключительно совестливой и старалась быть полезной семье брата. Помогала по хозяйству, и в семье её уважали и любили. Но какие-то внутренние глубокие переживания заставили её отправиться в дальний путь.

Вернулась  Лена через два года. Оказалось, что Соловки — это большая тюрьма… Лена умерла молодой, в 39 лет.

Видимо, от няни Лены, воспитывавшей её, иногда у Таи начал проявляться дар предвидения.

Накануне Нового, 1942 года, Тае приснилась её любимая няня Лена с горящей свечкой в руке. Вдумчиво, обстоятельно объяснила она Тае всю неоднозначность её ситуации. Есть долг перед родными, и он важен, а есть — перед Родиной.  Родные — поймут.

И вот, в морозный и солнечный день, приходит долгожданное письмо от родных.

В главе «Федоскинская шкатулка» описывается довоенная жизнь Владимира, его увлечённость искусством, мечты как художника.  Федоскинское училище живописи он с отличием заканчивает в 1940 году, начинает работать в художественной артели. Но вскоре его призывают на службу в армию. Почитаемый им Наставник дарит ему блокнот и просит не бросать рисование.

Прекрасные, большие замыслы художнику пришлось отложить не только в связи с призывом в армию. Главным испытанием для героя, как и для всех советских людей, стала начавшаяся вскоре война. На момент начала войны, Владимир служит в Монголии. Затем его часть перебрасывают на Байкал.

На протяжении всей войны не прекращаются провокации, диверсии со стороны Японии. Выполняя задание по расследованию диверсии на железнодорожных станциях, расположенных по берегам озера Байкал, в силу стечения обстоятельств  Владимир знакомится с Таей. Сначала это была непродолжительная встреча и беседа (во время перерыва) в театре.  Владимиру очень хочется нарисовать Таю. Тая восхищается его начитанностью, умением рассказывать. Они испытывают интерес друг к другу, не надеясь встретиться вновь. Это два светлых, добрых, умных человека, имеющих свою большую мечту. Преданность своему делу, увлечённость им, развитое чувство долга, порядочность, — такие характеры интересны и актуальны во все времена. После войны они сумели воплотить свои мечты в жизнь.