ПИСЬМО

Опустевий ночной перрон…

На асфальте — гвардейские ленточки…

Я пишу на листочке в клеточку

Допотопным «вечным пером» —

Поршневой авторучкой «Parker»:

Разбирая скопившийся хлам,

Среди прочего барахла,

Я нашел её в старенькой папке.

Ты, отец, меня извини:

Стал, с годами, не нужен просто

Привезенный тобою с фронта

От союзников сувенир.

Сколько ж лет она здесь хранилась?!..

Я и думать о ней забыл…

Но, зачем-то, почистил, промыл

И заправил, купив чернила.

Как лелеял её ты и холил!..

В детстве я от восторга дрожал,

Когда ты мне ее… подержать

Разрешал… за успехи в школе.

Ну, а позже — классе в восьмом —

Этой ручкой, уже без волнения,

Я писал свои сочинения…

А сейчас, вот… пишу письмо.

Почему?.. Возрастное, быть может:

В сантименты толкают года.

Я ж тебе не писал никогда,

Да и ты мне, помнится, тоже.

Так… По праздникам — телеграммы…

Иногда — телефонный звонок:

— Здравствуй!

— Здравствуй!

— Ну, как ты… «сынок»?

— Все нормально. А как там мама?..

— Ждет, когда соберешься в дорогу:

Жаждет «чадо» прижать к груди…

— Ну, а ты?

— Приезжай, погляди!..

— Жив, здоров?.. Ну, и, слава Богу!

Мы друг друга не понимали —

В этом наша была беда…

Я к тебе приезжал иногда,

И старался — именно в мае.

В мае — два твоих главных дня:

День рожденья и День Победы.

В эти дни, у тебя, за обедом,

Собирались друзья и родня.

И — «витающий в эмпиреях» —

Я от этих твоих гостей,

Прагматичных, до мозга костей,

Торопился уйти поскорее.

А когда оставались вдвоем —

Мы пытались общаться… без толку:

Принимали по первой стопке,

И над нами, пока не нальём,

Тишина повисала немая:

Мы не знали, о чем говорить,

И спешили скорей повторить,

Вновь, друг друга не понимая.

Помню встречу в аэропорту

И последнее наше «застолье» —

За буфетным столиком… стоя…

С горьким вкусом слюны во рту.

Домодедовская суетня…

«Причащаемся» — скрытно и ловко:

Под полой у тебя — поллитровка,

И складной стакан — у меня.

Мы тогда — четверть века назад —

Разлетались в разные стороны:

Я — с Поволжья в Сибирь — весь зашоренный,

Ты — домой, в родной Ленинград.

Ты сказал: «Я приехал прощаться».

Я ответил: «Ну, что за вздор!».

Не поверил… но нам, с тех пор,

Больше не довелось встречаться.

Это позже сказала мне мать,

Придавив меня этим морально,

Что ты ездил в Москву специально,

Чтоб меня еще раз повидать.

Не за нежностью, не за сочувствием,

(«Сопли» ты не терпел и сам) —

Просто рядом побыть полчаса…

Видно, что-то уже предчувствовал.

Вот и я от предчувствия стыну.

Всё завязано в нашей судьбе:

Каждый год, как когда-то к тебе,

Я теперь приезжаю к сыну,

Он радушно меня принимает,

Я сыновнюю вижу любовь…

Но и с ним, как когда-то с тобой,

Мы друг друга не понимаем.

Нам неловко… мы, молча, сидим…

Как же это, до боли, знакомо!..

И девятого — я из дома

Выхожу рано утром. Один.

Я — с гвардейскою ленточкой шелковой,

Мой маршрут в этот день таков:

Место встречи фронтовиков…

Пискаревское кладбище… Волково,

Где покоитесь вы — ты и мать…

Я — по возрасту — твой ровесник.

И ко мне скоро явится «вестник»…

Я учусь и тебя понимать,

И публичное одиночество…

Посижу с вами — и на вокзал.

Ночью зябко, но в теплый зал

Мне идти, почему-то не хочется.

Поезд в пять, а сейчас — только третий…

Нынче праздник — сплошная печаль:

Из друзей твоих — однополчан —

Я уже никого не встретил.

Встреча с ними — мой долг вам, родители.

Значит, больше не быть и ей:

Растворяется в небытие

Поколение победителей,

И от этого очень больно…

Хорошо, что я не спешу.

Я сейчас письмо допишу

И сложу его в треугольник,

Непременно вложу в него,

Сняв с себя, гвардейскую ленточку,

Аккуратно выведу в клеточках

Неизвестный мне адрес твой:

«Мироздание. Вечность. Отцу», —

И пошлю. Как в войну. Без конверта…

Если есть временной конвертер,

Прикоснись к моему лицу!

Санкт-Петербург. 2012 г.

Остальные стихи из этого цикла опубликованы в книге «Восьмой десяток».

Адрес книги - https://ridero.ru/books/vosmoi_desyatok/

Под крик гусей стряхнули ивы
дремоту в синеву пруда,
сугробы умерли - мы живы,
а прядь седая - не беда.

Дорога - зеркалом разбитым,
в осколках - ноги, пол-лица,
судьба испытывает бытом
и наши чувства, и сердца.

Поверишь - многое изменим,
печали на ветру развей,
где облачко, воздушным змеем,
сорвалось с ниточек ветвей.

Навек останется, что свято -
слова любви, тепло руки...
а снег в кустах - бумагой смятой -
ушедших зим черновики.

Валерий Мазманян

МОИМ ДРУЗЬЯМ-АКТЁРАМ

Когда ты поймешь, что всю жизнь занимался бессмысленным делом,

Беспечно растратив себя на потеху толпе оголтелой…

Когда, наконец, ты вконец от абсурдности этой устанешь 

И вспомнишь, что жизнь коротка… и что место последних пристанищ

Всего в двух шагах от тебя… в двух коротких шагах!.. и, наверно,

Успех твой и слава твоя, как и власть над толпой – эфемерны…

И, явно, пора на покой – отдохнуть от борьбы и надежды…

Бросай эти мысли, к чертям!.. И – на сцену!.. Ввперёд!.. Как и прежде!

НОЧЬ

Ночь рассыпала чёрные волосы

По земным… неземным!.. округлостям…

И зовёт меня зримым голосом

Вызывающей лунной смуглости.

Что-то шепчет, вздыхает обиженно,

Волосами щекочет лицо мое,

И в глаза мои неподвижные

Звезды падают невесомые.

И бормочет арык вполголоса…

Пахнет дыней чарджуйской спелою…

И сплетаются черные волосы

С волосами моими — белыми.

Ночь-красавица! Гурия райская!

Луноликая пери восточная!

Так доступна, нежна и ласкова!..

Так прекрасна, и так… настойчива!..

Разве мог бы я не понять ее,

Изнывающую от желания,

Ощущая ее объятия,

Опьяненный ее дыханием?..

И ко мне прижимаясь, с жадностью,

Зовом плоти бесплотной терзаема,

Ночь ласкает меня… безжалостно!.. —

Ненасытна и неосязаема…

Шепчет страстно и властно: «Иди ко мне!..

Это Вечностью нам завещано…

Ну, иди же!..», — и я растворяюсь в ней,

Как когда-то — в любимой женщине!..

И Вселенная мчится навстречу нам!..

И ни боли нет, ни усталости!..

И сливается молодость вечная

С одинокой моею старостью!..

И — свобода в нас! Неудержимая!

Отрешен от земной круговерти я!..

Только что это?.. — новая жизнь моя?..

Или — смерть?.. Или это — бессмертие?!..

Ферганская долина. Август 2008 г.

Остальные стихи из этого цикла опубликованы в книге «Восьмой десяток».

Адрес книги - https://ridero.ru/books/vosmoi_desyatok/

              Валерий Мазманян

Недавно имел место быть престранный эпизод: захожу я на почту, занимаю очередь, чтобы заплатить по коммуналке…. Тут ко мне подходит невысокий, морщинистый, лет к семидесяти-восьмидесяти старикан, судя по виду – потрёпанный жизнью и весьма неухоженный. И этак, сходу: 

- Плёхо вижу, скажите, ви крайний?

Я говорю ему, мол, будете за мной, говорю на упреждение, потому как ожидаю, что он теперь будет доказывать, что тут был, а вы вот только зашли…. И готов не уступить, раз такое дело.

А он прислушивается ко мне, улыбаясь, подойдя почти вплотную.

- Скажите, ми с вами не знакоми?» 

Ласково и полуслепо так оглядывает, почти по-родственному.

И в самом деле, в лице его нечто неожиданное, что не видел, может, десятки лет и в местах нездешних. А у него плохо со зрением и как-то мимо меня взор его, только по голосу спрашивает. Я в черты его равнодушно всматриваюсь и вдруг читаю в них… лица близкие, да сие осознать боюсь, неудобно мне, что этакого знать могу,  и в неприязни утверждаюсь – он просто чужой чудак и навязчив,  и зачем-то притворяется. А он продолжает: 

- Вийду в аптеку, ви скажете, что я за вами? – и уходит. 

Я же ничего вспомнить не могу, да мне и незачем, а он, спустя небольшое время, является снова и беспомощно зал рассматривает, голову потупил – опять потерял очередь, потому что очередь совсем в стороне, не там, где был, но я, из сочувствия, зачем-то руку поднимаю и голосом, громко: здесь, сюда. 

- Спасибо, спасибо, сынок! За лекарства заплатил, а взять – не взял. Пришлось вернуться. 

Знаете, род людской – без особого выбора схож природой и перемешан; каждый кажется знакомым, привычным, свойским даже; и иудей этот похож –  в обыкновении их народа ещё более быть схожими друг с другом, но вот лицо его, почему-то особенное для меня лицо, и голос – вежливый и тихий, и глаза… И его фраза-вопрос….

В общем, он был за мною, а не наоборот, и я, вдоль прилавка, в ожидании расчёта, несколько от него отодвинулся, а он и оператору говорил, оправдываясь и донося, что  плохо видит, и тряские пальцы его в траурной кайме ногтей с трудом придерживали квитанции и купюры, и на «сынка» «папаша» больше не смотрел и не заговаривал. Чувствовал, наверное, это размеченное расстояние и никчемную наглость мою. 

Пишу, не знаю зачем… Только кажется мне, что не так уж невероятно всё это – далёким прошлым или в эти минуты, и только память прозрения, исподтишка руководимая самое брезгливой практичностью «быть не может, потому что мне это не надо», так и не вспомнила, а его человеческий ум – не стал настаивать.

---------------------------------------------------------

2002, 2022

(ДО ДЕТСКИХ ДНЕВНИКОВ)

Я тогда ещё, в глубокой старости, людей любил – видел обычное их и за бытие это любил: за стремление в отличие быть от животного – в поступках, за светлую дружбу, за бесстрашие и взаимопомощь, за любовь к большому и малому…. И много ещё за что,  да и нет людей другими, думал я, а то, что есть, против, – то не люди, но звери. 

Отчего же я сам никогда не любил себя – не зверь, человек?  Не люблю, никогда уж и не полюблю – до самого рождения любить не буду, знаю твёрдо, хотя нелюбовь эта необъяснима. Может, потому она во мне, что мало вижу теперь, в зрелой юности, людского в людях, и, определяя многое зверским, не имея на то права никакого, тем не менее – каким-то загадочным способом… уверенно делаю каждого, осужденного мною, зверем... За мимолетный, но неприятный взгляд, за плевок под ноги, за намеренный толчок, за широко расставленные локти…. Экий я, однако, недотрога – да это всё по касательной; отторжение же вызывает невыполненная клятва, неисправимая бессовестность и кровопролитная жестокость… а более всего –  притворство казаться человеком.  

Всякого спроси – любит ли он себя, ответит, может, разно, но внутри подумает, что не любит, ибо мало есть за что, пороками грешен. Зверь же – вне греха, потому нелюбовь незнакома ему: не будешь себя любить – не выживешь в зверином мире. 

Напоследок, сам себя и опровергну: разве не знаем мы и среди зверей… взаимопомощи, дружбы, бесстрашия и любви? И всё ли у них ввиду инстинктов? Тогда – как же, с людьми, которые, так или иначе, в клетке? Как назвать всех нас, если мы животное в себе прячем, а человеческое – топчем?

---------------------------------------

иронически

Там, свыше небес… Вдруг, взлетев в головокружительных творческих фантазиях, зачем-то взглянуть вниз, на Землю, увидеть на ней себя, издалёка, – в каком-нибудь затрапезном углу, окружённого смиренным бытием, вросшего в муравьиный быт – заботами, радостями, обязанностями… И прочие округ мирки увидеть, похожие как две капли воды на твой.Увидеть и размыслить: ничего другого, казалось бы, и не дано – всё суета и тлен, и так всегда было – понятия эти, «суета и тлен», придуманы ещё до рождения речи, как догма…. вот если бы не Космос, твоё запредельно личное пространство.  

Но однажды  ты обнаружил себе подобного, увидел многих, похожих на тебя – там, за небесами… Означало это, что тебе не бывать одному – и тут, оторвавшись и вознесясь! И когда ты, привычку возвратив, попытался заговорить с пролетающими подле, ты понял: они глухи и не в себе, как и ты не в себе, – здесь на всех одна воздушная болезнь, бездушная мания, при какой земная общительность и добронравие не ценны вовсе – они действуют там, внизу, да в порхании словес исчезают напрочь, становясь спесью и завистью...Помнишь свой первый полёт в Космос – в сочинительную среду текстов, досель неведомую взлётную суть? Совсем маленький прыжок,  а как тебе понравилось! Прыжки, полёты – и дальше, и ближе, как выйдет.

Иногда ты был опасно далёк от Земли, столь далёк и так сладостно долог был твой полёт, что не хотелось возвращаться! Но срабатывал человеческий закон тяготения, обязательно срабатывал, и ты падал  обратно и не сожалел об этом! А если не срабатывал… что же, такое бывает только с гениями и сумасшедшими. А ты, к счастью, вполне обычен, хоть и творец.

----------------------------

СНЫ

Путешествие по Шексне.

Календарный разгар весны…

Нынче ночью опять шел снег,

Навевая дурные сны.

И я снова был молодой,

И манила к себе река,

Обнажив над свинцовой водой

Черно-белые берега.

И сроднившийся с этой рекой

Мрачный лодочник — молча… без слов —

Мне призывно махнул рукой

И привычно поднял весло…

Снег улегся… и ветер стих…

Тишина, как для похорон…

Понимаю: Шексна — не Стикс,

Пошехонский мужик — не Харон.

Понимаю: покровы сна

От реальности берегут…

Почему мне так важно узнать,

Что же там… на другом берегу?

Остальные стихи из этого цикла опубликованы в книге «Восьмой десяток».

Адрес книги - https://ridero.ru/books/vosmoi_desyatok/

                                                                                                                          3

Так шли, штыками клубя рассвет,

А вслед за ними двенадцать бед,

Но прежде, свыше, - беда одна:

Надежды лодка достигла дна.

Недобр, неверен постылый свет…

И, значит, – драка  …

Эх, если б – нет…

1983/2003