____«Как же хочется, чтобы без кабы, если.
____Чтоб природа – мой храм, коли я послушник.
____Пересчитывать звезды, лечить болезни
____и мурчащему небу чесать за ушком…

____И как ёжик брести по колючей хвое,
____чтобы помнить вовеки твои – иголки.
____Чтобы помнить о старом бродяге, коим

____ты теперь не являешься... И поскольку
____разошлись, потерялись мы – будь спокоен,
____помяну, да не лихом, а родниковой.

____Отрекаюсь и плачу у аналоя,
____а наутро вдыхаю восход, и снова
____замечаю на лицах людей улыбки…
____Ради этого стоило б жить, наверное.

____…И в воде отражаются солнца-рыбки,
____и плывут облака белоснежной пеной.» Аля Карелина

……………«Но любовь, но любовь - золотая лестница,
……………..Золотая лестница без перил»
…………………………….Юрий Антонов

Без всяких абы, кабы и если бы
Есть в каждом храме: будь ты человек или камень,
Или ёжик
На безперильной лестнице -
Любовь найдётся - найдётся, как лошадь в тумане!
И в колючем на вид мальчугане
Ты увидишь счастье, прелестница,
Без всяких абы, кабы и если бы.

Из белой пены запредельных небес,
Где в каждом блике: большом ли или невеликом
Или с ликом
Ежеватого облака
Любовь возродится - родится золотой рыбкой!
К аналою устремит молитвой
С этим принцем-бродягой-гопником
Из белой пены запредельных небес…

                   ***

Мне помнится,  в домике у реки

Мы жили – светло и тесно…

И мама дарила мне лоскутки –

Она обивала кресла

На  фабрике мебельной

                                   день-деньской

Своею маленькою рукой.

Стучали страшные молотки,

Кричали страшные мужики.

И куклам Машам – их целый взвод,

Сабинам, толстущим дамам,

Я мастерила на Новый год

Пальто от «любимой мамы».

Гулять  их выстраивала по головам.

О, сколько завистливых ахов!

…Вот и сейчас – обниму диван –

И  мамин приходит запах.

И вспомню, как  цветной лоскуток

Лег надолго в письменный ящик,

Как мама ходила в немодном пальто,   

И  мех был ненастоящим…

После пединститута я взял распределение в Казахстан. Сокурсники постарались остаться в Подмосковье, из сокурсниц поехали далеко только те, кого тут не брали замуж. А я – за романтикой. Занесло в совхоз с очень подходящим названием «Энтузиаст».

Поскольку я с гитарой, то позвали в самодеятельность. Была в разгаре уборка. В кузове грузовика мы поехали выступать на полевых станах. После второго концерта нас завели в комнату с накрытым столом. Пили все, в том числе наш шофёр. Ведь автоинспекции в степи нет и обратная дорога ровная.

И вот возвращаемся вповалку в кузове. Под боком у меня девушка, которую ещё не знаю по имени, но обнял и щупаю. Темно, никто не видит.

Только вдруг произошла перемена. Небо было серым, стало чёрным. Притом никакого звука, сотрясения, удара – или я после выпивки не почувствовал?

Почему-то сообразил, что мы опрокинулись.

Первая мысль: гитара! Я не хотел её брать в поездку: сыграл бы на клубной, та была по звуку как табуретка, но для аккомпанемента боем лучше и не нужно. А моя хорошая, чуткая. Вскочив, я в темноте пошарил по траве. Нашёл, ощупал. Цела.

Второе: сам-то я ничего не сломал? Может, в горячке не ощущаю? Провёл ладонями по рукам, по ногам. Тоже целы.

Третье – люди. Грузовик лежал на боку в кювете. Никто, кроме меня, ещё не встал, у них же не было беспокойства за гитару. Я принялся поднимать народ. Никто не пострадал.

Попробовали поставить машину на колёса, но где там…

Что дальше? Стою, разговариваю с девушкой. С другой поблизости говорит Володя, рыхлый такой парень. Вдруг у него ноги начинают подгибаться – теряет сознание. Я подхватил его, уложил на спину. Это у него запоздалая реакция на опасность. Приподнимает голову и слабым голосом: «Мы что, перевернулись, да?» Я как можно бодрее: «Перевернулись, Володь». – «Все живы?» – «Живы». – «Хорошо…» – и уронил голову назад.

Мы все пообсуждали положение. Рядом остановился попутный грузовик, водитель вышел из кабины на подножку. Посмотрел, перекинулся словом. Уехал.

А нам что делать? До посёлка километров пять. Я подхватил гитару в одну руку, другой обнял девушку, мы пошли.

Впереди показался свет фар. Я отдалился от спутницы, чтобы её не ославить. Мимо проскочил «уазик», или, как там называют, «бобик». На таких машинах катались начальники. Никаких лимузинов: они в степи застрянут.

Через несколько минут снова свет впереди. Чего разъездились-то? По этой дороге всего два маленьких совхоза, так что машины редки, тем более на ночь глядя. Я снова отдалился от девушки.

Когда навстречу стал приближаться третий «бобик», мне надоело прекращать объятие.

Дошли до посёлка, посидели на лавочке… в общем, дальше про это рассказывать не буду.

А с чего всполошилось начальство? Оказалось, Володя укатил на том единственном попутном грузовике. Была суббота, в клубе танцы. Ввалившись, он с порога объявил: «Машина перевернулась, все погибли, я один случайно остался жив» – и бух в обморок!

В понедельник являюсь в школу. Восьмиклассники – я у них классный руководитель – смотрят большими глазами, в которых читается: «Настоящий мужчина! Поехал. Спел с гитарой. Напился. Перевернулся. С девушкой что-то делал... Пришёл как ни в чём не бывало и уроки ведёт!» Я приобрёл у них громадный авторитет.

Какой-то раздел грамматики нам преподавала кругленькая старушка на высоких каблуках. Широкое лицо в морщинах, но губы всегда ярко накрашены. На факультетских вечерах она исполняла романсы: считалось, будто хорошо поёт, потому как сжимала руки перед грудью и закатывала глаза. Другие не изображают из себя, вот и казалось, что она с оперной сцены.

Была она одинокой. Как-то раз на перемене подозвала нескольких студентов и сказала: «Ребята, я уезжаю на месяц. Знаю, вы люди серьёзные. Кормите мою кошечку. Вот ключ от квартиры, вот 30 рублей».

Ничего себе! У нас стипендия была 28, и мы, здоровые лбы, ухитрялись жить. А тут кошке столько!

И главное, нашла кому поручить! Оболтусы завалились на квартиру и стали пировать. 30 рублей – это были тогда 10 бутылок водки и немножко на закусь. Даже 11 получалось, если сдать посуду.

Кошка бегала вокруг, ей кинут хвост селёдки или шкурку от колбасы… А дальше уж не знаю, проведывал ли её кто-нибудь. Как прожила месяц – бог весть.

Вернулась старушка. Побывала дома. На следующий день подошла к парням и, сжав руки у сердца, говорит: «Ой, спасибо вам! Раньше у неё совсем аппетита не было. А теперь даже хлеб ест!»

Сокурсница спросила:

– Что ты для меня можешь сделать?

Подразумевалось, готов ли я достать для неё звезду с неба. Ну, как отвечать в таком случае? Конечно, я заявил:

– Всё!

Она тут же придумала задание:

– Сделай, чтобы сейчас была зима.

– Пожалуйста. – Я даже пожал плечами: мол, слишком легко. На самом деле не представлял, как буду выпутываться. Кончался апрель, уже пробивалась трава. Говорю:

– Закрой глаза, иди прямо.

Она прошла метров пять. А там дом выдаётся на тротуар, потом стена снова отдаляется. Мы миновали выступ... и за ним я увидел громадную кучу снега. Видно, его сгребали туда, а солнце в этот угол никогда не заглядывает, гора и не растаяла.

– Поверни налево.

Она повернула. Споткнулась – и вообразите её изумление! Только что было чуть не лето, и вдруг в руках снег, перед глазами снег, хоть на санках катайся.

Дело было на площади Пушкина в Орехово-Зуеве. Поэт с постамента смотрел в нашу сторону. Не он ли помог начинающему собрату-сочинителю?

Эта любовь потом кончилась. Однажды прежняя подруга снова спросила, могу ли сотворить для неё чудо. Вопрос прозвучал без надежды, я промолчал. Любовь ушла, и чудеса вместе с ней...

Другая девушка была не из моего общежития и училась не на моём факультете. Её внезапно отправили на практику в школу. А мы не назначили следующее свидание. Раньше я мог на переменке сбегать к ней, а теперь – где искать? Она ещё и переселилась к родственникам.

Единственное, что я знал, – номер школы. Можно было позвонить туда, но где взять номер телефона? Служба 09 не откликалась. Справочник лежал у вахтёрши в институте, но ведь она не захотела бы подниматься с насиженного места, доставать книгу из шкафа, искать. Мол, много вас, студентов...

Откашлявшись, чтобы голос звучал взрослее, я из общежития позвонил в институт:

– Алло, Жигунов говорит. Посмотрите мне телефон такой-то школы.

Вахтёрша, понятно, и не слыхала моей фамилии. Но раз человек себя называет, как будто все должны его знать, то, видимо, начальник. Она покопалась и назвала номер.

– Спасибо, – сказал я басом и положил трубку. Собеседница осталась в приятной уверенности, что её поблагодарило начальство.

Учителя в школе тоже не стали бы разыскивать для какого-то юнца его подружку. Перед следующим звонком я откашлялся ещё внушительнее. Набрал номер... и попал не на кого-нибудь, а на директора. Солидный голос, уверенный.

– Говорит московский поэт Жигунов, – представился я.

Какой там московский, мои сочинения тогда ещё не появлялись выше местных газет.

– У вас на практике студенты, – продолжал я. – Они просили выступить перед учениками. Хотелось бы уточнить время и прочее. Минутку, у меня фамилия записана...

Фамилия девушки пылала в голове огромными буквами. Однако я пошелестел около трубки листками блокнота, только потом назвал.

– Сейчас позовём, – ответил директор испуганно.

Послышалась беготня, захлопали двери, стали перекликаться голоса. Через минуту примчалась другая студентка и отрапортовала мне: нашли, позвали, идёт.

Наконец – приближающийся стук каблучков. И плачущий голос директора:

– Ну скорей, он же ждёт!

Подруга не могла говорить открытым текстом. Но девочка была умная и по дороге уже поняла, кто звонит и как отвечать. Получился разговор:

– Мы с тобой в кино собирались или как?

– Намечалось такое мероприятие.

– В «Художку»?

– Думаю, зал удобный.

– На какой сеанс? В семь?

– Да, время без изменений.

– А ты придёшь? А то буду стоять на ступеньках, как дурак.

– Аудитория будет.

В заключение я посоветовал ей для убедительности выразить восхищение моим творчеством. Она заверила, что знакомство с ним послужит воспитанию вкуса и расширению кругозора, повысит уровень и подтолкнёт к углублению.

На летние каникулы она уехала домой, мы два месяца не виделись. А едва только вернулась, её курс отправили на картошку.

Дней через десять вечером меня позвали к телефону. Звонила она: приехала, завтра уедет обратно. Поинтересовалась, что делаю. Я собирался в душ. Разрешила идти.

Спустя час снова раздался звонок.

– Сходил в душ?

– Сходил.

Помолчав, она тихо спросила:

– Ты совсем не рад, что я приехала?

– Да ты что!.. Да я думал, поздно уже... Думал, устала с дороги… Я сейчас!

Сломя голову (мокрую) я помчался в её общежитие. Посторонних впускали до 23 часов, я влетел без двадцати. Мы вышли и погуляли по институтскому городку. В три часа ночи стали стучаться обратно.

Я гремел в дверь 37 минут. Думал, вахтёр заснул, а двери двойные, он не слышит. Как потом оказалось, он отлично видел нас – двери-то стеклянные, – но не желал впускать среди ночи. А ведь домой не запрещено возвращаться в любое время. Общежитие – по закону такой же дом.

Наконец я спросил у подруги, нет ли какого-нибудь ключа. Она дала от своей комнаты. Он подошёл.

Вахтёр, раз я справился с первой дверью, сам отпер вторую.

Со всей накопившейся злостью я сказал ему несколько слов. Жаль, воспитание у меня плохое – книжное. Нет, чтобы выразиться через общеизвестные понятия вроде матери. А я обругал: бурбон! И потом интеллигенция ещё сетует, что народ её не понимает…

Когда я уходил, старик что-то кричал вслед. Обернувшись, я топнул:

– А ну!

Он брякнул дверью и быстро-быстро завертел ключом в замке.

Я добежал до своего общежития, поспал часа три и наутро проделал тот же путь до института. После занятий вернулся к себе.

Войдя в общежитие, я увидел злорадно улыбавшуюся вахтёршу. Она поступила на эту работу недавно и ещё не разобралась, кто какой. Я при ней нелестно отозвался о коменданте. Тот был сукин сын, каждый год после получения дипломов выпускники били ему морду. Вахтёрша объявила:

– Из милиции звонили! Ты чего обзывался – фургон! Сказали, если ты ещё раз… то тебя...

Ничего себе. Старик уже заявил на меня. А я всего-то ногой топнул.

Так всё замечательно было… По учёбе я в числе первых. Постоянно ездил с выступлениями, читал свои стихи, выпускались пригласительные билеты с моим именем. Незадолго до того на доске приказов висела газета с портретом. Факультетские вечера только я и вёл. А теперь и в своём общежитии нехорош, и в другое не пустят.

Я направился в милицию: в чём дело, что я такого натворил? Но там, видно, поняли: раз человек сам обращается, то не виноват. Да у меня на лбу написано, что не хулиган. Говорю – скажите хоть, кто звонил. Не отвечают. Ну, кто дежурил-то, спрашиваю. Молчат. Может, опасались подвести товарища, который неправильно поступил.

Как же выпутаться? Несколько дней я думал. Наконец выбрал время, когда дежурила та же вахтёрша, ушёл к телефону-автомату и позвонил в своё общежитие. Говорить стал басом и ещё трубку зажал платком, чтобы уж точно голос было не узнать.

– Алло, это милиция. Жигунова мне!

Как она обрадовалась! Побежала звать. Я слышал, как скачет по кафельному полу и стучит в дверь. Не достучалась и прибежала обратно. Доложила: меня нет. Ну, я так и думал. Говорю:

– Передайте ему, ошибка вышла. Не виноват он.

– Что?! – взвизгнула она.

– Ошибка вышла. Не он это. Извинитесь перед ним.

– Ничего не слышу!

Она бросила трубку. Я снова набрал номер и грозно спросил:

– Вы почему трубку кладёте? Вам тут что, милиция или посиделки?! Передайте – так и так.

Когда я вернулся в общежитие, вахтёрша сидела мрачная, в синих и багровых пятнах, как туча на закате. Но не сообщить не могла, а то ещё посадят... Не глядя, она буркнула:

– Из милиции звонили.

– Да? – забеспокоился я.

– Извинялись…

– Во-о! – сказал я поучительно. – Правда всегда восторжествует.

Оставалось наладить отношения с другим общежитием. Я сходил взглянуть издали на его комендантшу, чтобы понять, на каком уровне её можно обмануть. Тётка как тётка.

Из автомата я позвонил туда:

– Алло, это из райкома комсомола. Нельзя ли коменданта?

Впоследствии я узнал, что райкома комсомола в городе не существовало, был горком. Но она тоже не знала. Я начал:

– Есть у вас студент Жигунов...

– Нету.

– Ну, не у вас живёт, но приходил к вам, что ли. И какой-то шум был.

– А, был, был.

– Вы, пожалуйста, проверьте. Что-то непохоже. Не такой человек.

И наплёл семь вёрст до небес, какой я активист, как меня возвращают на сцену овациями… в общем, райком на моём примере воспитывает молодёжь.

В середине разговора комендантша насторожилась:

– А вы откуда знаете, что тут было?

Действительно, откуда райкому знать о ночной стычке в общежитии? Но я подготовился к вопросу:

– Мы же посылаем дружинников в милицию. Они потом вернулись и говорят: а вот, Жигунов-то ваш... Думаете, нам приятно слышать?

Она посочувствовала. Мы посетовали на нынешнюю молодёжь, которая старших не слушает, трудно с ней… в общем, оказались родственными душами, дело у нас одно.

Надо было мне ещё представиться. А то мало ли кто звонил – может, сам Жигунов. Я в заключение попросил:

– Когда увидите его, передайте привет от Славы Яковлева.

– От кого? – спохватившись, заинтересовалась она.

– От Славы Яковлева.

Имя было первое попавшееся. На случай, если она проверит в райкоме, у меня был заготовлен ответ. Повесив трубку, я с этим ответом зашагал в то общежитие.

Шёл долго, но когда добрался, комендантша всё ещё сидела возле телефона. Делать ей нечего. Мы раньше не встречались, но при входе предъявляется студенческий билет, и, прочитав фамилию, она поглядела на меня с гордостью: вот какие замечательные люди бывают! Спросила:

– Это у вас одна книжка выходит, другая готовится?

– Откуда вы знаете? – удивился я. – Я ещё сам не уверен...

– Да уж знаем, – хитро уклонилась она.

Ничего у меня не готовилось. Но ведь потом, если у неё возникнет недоумение: а где же книжка-то? – я смогу ответить, что не был уверен. Мы приятно побеседовали. Она вспомнила:

– Вам привет от Славы Яковлева.

– Вы знакомы?

– Нет, он звонил... – Тут она сообразила, что сейчас я догадаюсь об источнике информации, и поспешно схитрила: – Райком комсомола нас не забывает, часто звонит.

Райком или горком мог звонить сюда не чаще, чем поп в мечеть, так как институт сам был на правах райкома. Но это неважно, потому что я возразил:

– Слава не работает в райкоме.

– Как не работает?! – взвилась она.

– Конечно. Он когда-а ещё в КГБ перешёл.

Ради этого потрясающего ответа я и явился. Комендантша хоть и сидела, всё равно – так и села!

 С тех пор в моём общежитии комендант только глядел на меня с бессильной злобой. А когда я приходил к своей девушке, вахтёрши разве лишь не накрывали стол для торжественной встречи.

Мышь моя, серая мышь.
Что ты опять потрошишь?
Слышу - бумажки шуршат –
Домик для серых мышат?

Скушно мышление мыши -
Чтобы никто не услышал...
Чтоб черный кот был настолько не зорок,
Чтобы в норе до седин
Было бы вдоволь поджаристых корок,
Сыра, картин и сардин.

Кем ты хрустишь в уголку?
Что ж твое рыльце в пушку?
Съела - и в норку бегом...
Вот я тебя сапогом!

Скушно мышление мыши -
Чтобы никто не услышал...
Чтоб черный кот был настолько не зорок,
Чтобы в норе до седин
Было бы вдоволь поджаристых корок,
Сыра, гардин и сардин.

...
этакая полужизнь:
До кризисных лет
Никак без прокладки.
Смотришь на свет яйцом всмятку -
Пробить скорлупу - сил нет.
потому - чем и вашим, и нашим -
лучше ни нашим, ни вашим.
Нет у меня, недозрелой птицы,
Твердых позиций.

Дыру в яйце залить парафином,
Забыться морфином.
Или любым его суррогатом:
Любовью к брату,
Здоровьем богатым,
Медью ли златом.
А лучше всего
сладкой дрожью пера своего.
Или тела пушистого...

А отсутствие воздуха чистого,
Голоса свежего
оправдаем всеобщим невежеством
И - оf course - ускользанием истины.

Не растекаться мыслию по древу -
Заняться делом.
И не глядеть назад (направо-влево),
Стираясь мелом.

И наплевать на счастье и несчастье
(Все ветки гнутся)
И не кромсать опять себя на части....
И не споткнуться.

Не верить. Не пьяниться. Не смеяться.
Стеречь корыто.
Такая-т у меня программа, братцы
Иезуиты.

Ткани простое тиснение

В тесном сплетении дней обнаружит

Ненависть как объяснение

Долгого странствия в бешеный ужас.

Ненависть как состояние

Сводов из правил пространно-нестройных

И — постулат воспитания

Особей, стойко себя недостойных.

Ненависть как вытеснение

Необходимостью — ею продолжен

Длинный состав преступления

Вдоль абсолютного лютого «должен».

Ненависть как изваяние

Принципов, в цепкий туман облаченных,

И уязвленное звание

Душ, до зачатия не защищенных.

Весна будет скорой, как роды четвёртым ребёнком.
Мутнеющим водам недолго стоять на пути
(на завтра опять обещали густые дожди,
расшитые снегом).

Мой мир, огороженный плёнкой
почти неприсутствия, тесен, отчаянно мал
и снова (зачем?) за никчемную жизнь перевёрнут.
Воздав мастерству кувырков приснопамятной Корбут,
пытаюсь найтись,
но, нацелившись клиньями жвал,
термитное время пугает, толкает, торопит
и, кажется, злится, поскольку исходит на нет.
Извне в мой мешок пробивается маковый свет —
на данном этапе единственный чувственный опыт,
который и нужен, чтоб стылые пальцы согреть.
Пока же — до света — живу по законам планктона.
Уставшим чертям обуютив обещанный омут,
не жду ничего.

Приручая невидную смерть,
пытаюсь из птичьих её, вавилонских наречий,
из сонма историй, из боли, из страха, из горя
ушедших искать идеально овальное море,
составить словарь,
но, застряв безнадежно на "вечность",
бьюсь в ватную стенку предела.

... Весна будет скорой.