На пляже вовсе не ночном,

Народ в купальниках пугая,

Подобно амфоре с вином

Стоит прелестная нагая.

Поверив в чудо, подойди –

Пеннорожденная воскресла.

К ее божественной груди

Идут божественные чресла.

Их перекатам, их игре

Подобны разве что качели.

Ее короткое каре

Не по канону Боттичелли!

И, несомненно, в горле ком

От банки «Львовского» и мидий.

При впечатлении таком,

Пожалуй, был и некто Фидий.

А также Фидиев сосед,

Кувшинных дел безвестный дока,

Что весь в морщинах, стар и сед –

Во власти странного потока.

И был он – плеск ночных чернил.

В час вязкой глины полуправды

Нагую каждый расчленил

На неизбежные квадраты.

И лунный плат, как тот покров,

Слетел на жаркую обитель,

И выходил из мастеров

Наивно-радостный любитель…

Сражается пехота.
Крепчает взрывов шум.
Чтоб выйти из цейтнота
Холодный нужен ум
И тонкого расчета
Невидимая нить.
Прощай.
Прощай пехота,
Тебе ведь не дожить
До радостной победы.
Победа дорога.
И мощные торпеды
Терзают стан врага.

Но суеты и спешки 
Так трудно избежать.
О, гибнущие пешки,
Кто станет вас считать?
Вот мчатся офицеры
На пламенных конях.
Гусары - кавалеры
Презрели смерть и страх.
Разменные фигуры
Гарцуют до поры.
Их смерть -
Лишь процедура
Логической игры.

Движеньем управляет
Сидящий за доской.
Одно он твердо знает:
Да здравствует Король!
Он над могилой братской
Не будет слезы лить.
А участи солдатской,
Увы, 
Не изменить.

Лишь перешлют невесте
Горсть боевых наград 
Да траурные вести,
Мол, пал в бою солдат.
Невеста побледнеет.
Суров верховный суд.
От горя мать седеет
За несколько минут.
Война, война - 
Разруха...
Жестокие дела.
В неделю мать -
Старуха,
По летам -
Молода...

Но
Бог с ней...

На рассвете
Подъем трубит горнист.
И сентиментов этих
Не знает шахматист.

Вот новая уловка:
Сидящий за доской
Исполнил рокировку.
Ферзь устремился в бой.
Ворвался и кромсает
С налета вражий фланг.
Герой.
Он оправдает
Свой столь высокий ранг.
В атаке есть издержки:
Увлекся - что ж,
Изволь:
Оставлен без поддержки
Беспомощный король.
И гибнет ферзь с тоскою.
Но в чем его вина? -
Коль тот, 
Что за доскою
Не углядел слона?

Вот армия разбита.
И нет путей назад.
Король лишился свиты.
Шах.
Снова шах.
И - 
Мат...
Крах...

Шахматист расстроен.
В коробочку сложил
Поверженных героев,
Да скоро и забыл
Про глупые фигуры,
Как вел он их на смерть.
Да что фигуры? -
Дуры.
Не стоит их жалеть.

"А потом помолчим по душам, как обычные... вечные люди..."
Лаура Цаголова

Больше нас, добрых и разных!
В мире непуганых зорь...
Мир, состоящий из пазлов,
Быстро меняет узор.

Много в стране стололазов,
Шара творит торжество.
Добрый мой, ты одноразов?
Да проходи, ничего...

Ваши шатаются двери
С миром бетонным в контраст...
То, чему ты полуверишь,
Завтра законно предаст.

Надо же - вышла непруха
(Сердце на сцене порви!)
Петь для бетонного уха
Песнь о нетленной любви.

"..я не одинокая, я - свободная..."
Из интернета

Завтра будешь тянуть свое каберне,
Как во сне, как в кино...
И бокал целуя...
И сверкая кольцами. А весне
Ты подаришь свет - концентрат июля.

Выпьешь, чтоб не рушились берега,
Половодью шумному потакая.
Что латалось долго  (зима долга),
Разойдется в швах. Ведь весна - такая....

И не так уж плохо, что ты - одна,
Ведь уйти в себя - это тоже выход.
Так лилейной ручкой налей вина,
Выпей с солнцем - с папой своих ошибок!

Знакомый писатель привёл меня, начинающего, в Центральный дом литераторов. Ехали долго, поэтому сразу направились в туалет. Попутно мой вожатый называл мне известных людей, каких видел вокруг. Прошёл навстречу один, слышу:

– Самойлов.

Я стал вспоминать, что за Самойлов. Пока думал, добрались до места. Стоим, занимаемся делом. Наконец я сообразил – поэт. Спрашиваю:

– Давид?

Писатель почему-то поспешно подносит палец к губам и глазами указывает мне за спину. Оборачиваюсь – рядом Самойлов! Оказывается, он свернул следом за нами и пристроился у соседнего писсуара. Самый пик процесса у него, и вдруг незнакомый человек называет его по имени! Поэт с перепугу чуть не оторвал себе орган.

В армии я был секретарём ротной комсомольской организации. Или, возможно, секретарём бюро ВЛКСМ роты – там никто не знал, как правильно.

Между тем я комсомольцем-то не был. По прибытии в часть у нас отобрали документы и деньги, уверяя, что некогда будет все перекладывать из карманов в карманы, когда нас поведут переодеваться в солдатское хабэ. Лучше бы я зажал свои богатства в кулаках... Сданную мной трёшку вернули, а десятка, запрятанная под суперобложку записной книжки, пропала. Потом и книжку украл сержант, которому понравились мои стихи. А меня внезапно перевели в другую часть. Комсомольский билет и учётная карточка остались среди барахла в каптёрке у старшины. Не стало их – не стало и члена ВЛКСМ.

Пробовал запросить документы письмом, ответа не получил. Сообщил комсомольскому секретарю батальона, лейтенанту Валере. Он после долгого раздумья предложил: «Вот что, надо тебе ещё раз вступить. Рекомендацию дам». Я тоже подумал недельку и ответил: «Стоит ли? Все равно через четыре года выбывать по возрасту. И вообще странное получится собрание, на котором комсомольского секретаря принимают в комсомол». Он согласился.

Секретарём меня не избрали, а скорее назначили за то, что до призыва работал в обкоме комсомола, и кто же лучше меня писал бы протоколы? К их сочинению постепенно и свелась моя секретарская деятельность: в роте все, кроме сержантов, имели высшее образование, болтовни наслушались до армии. Лежа с тетрадкой и ручкой на втором ярусе нар, я объявлял: «Ковшов! Запомни, позавчера было комсомольское собрание». – «Не было». – «Было якобы. Ты на нём сказал то-то и то-то». Ковшов, парень хозяйственного вида (точнее, сельскохозяйственного), оставался доволен умной речью, которую он, оказывается, произнёс. «Стрешнев! А ты сегодня на заседании бюро выдвинул такое-то предложение». – «Ладно», – соглашался большой и добродушный, как слон, Стрешнев. Лишь Кузибецкий (впоследствии, наверно, из него получился кругленький педагог в очках и с лысиной) однажды придирчиво осведомился: «Я политически правильную мысль якобы выразил? Якобы мысль».

Рота находилась далеко от всей части. Нам были приданы шофера, ремонтники (тоже солдаты). Они менялись, мы их даже не знали. Кто-то из них подрался в сельском клубе. Разбираться приехал замполит части подполковник Савченко.

По пути он завернул во взвод, нёсший боевое пограничное дежурство километрах в двух от нас, и зачем-то полез под унитаз. Вообще-то для нужд стоял дощатый «скворечник» на улице. Но во время военных действий взвод должен был запереться в бетонном колпаке, откуда торчали две пушки. Для их охлаждения при стрельбе предназначалась вода в подземной ёмкости, на крышке которой и возвышался унитаз. Так хитро было придумано, чтобы дольше продержаться при осаде: вода, употреблённая в пищу, не утекала бы куда-то на радость врагу, а служила бы тоже оружием. Таким образом, унитаз был специально боевой.

Питьевая вода находилась в ёмкости рядом. Её залили ещё до нашего рождения, она с тех пор протухла. Когда мы в своём колпаке стали выкачивать её, чтобы заменить, то обнаружили, что ёмкости сообщаются между собой.

Подполковник поднял крышку с унитазом и увидел плавающую пустую бутылку. Выловил её. Выловил вторую. Третью, четвёртую… Наставил возле люка 92 бутылки, и ему надоело. Солдаты потом наловили ещё, сдали, и вырученная сумма очень пригодилась, потому что через неделю командир взвода, старший лейтенант, получил медаль «За боевые заслуги». Документы были отправлены давно, в ответ вернулась награда.

Савченко прибыл к нам. Поговорив с офицерами, он вызвал и меня. Сидя за столом, сказал: «А ну-ка, комсомольский секретарь, покажи свои протоколы». Было видно: он прекрасно понимает, что нет у меня никаких протоколов, придётся наказать. Даже в самом-то расположении части не добьёшься от секретарей порядка в документации, а уж тут, на отшибе...

Я не по уставу пожал плечами, повернулся по уставу через левое плечо и принёс тетрадь. Последнюю точку я поставил полчаса назад, как раз закричали: «Савченко приехал!»

Подполковник опешил, разглядывая мои образцовые писания. Уже без уверенности он произнёс: «Вопрос о дисциплине обсуждался?» Я развернул одно собрание и два заседания бюро. Если бы он вздумал опросить комсомольцев, так все предупреждены.

До сих пор обижаюсь: почему меня не поощрили отпуском на родину? Вот и надрывайся...

Мы уже полгода выполняли священную обязанность, когда из учебного подразделения прибыли два свежеиспечённых сержанта. Один из них, Ермилов, мне сказал: «Не успел в учебке вступить в комсомол! Рекомендации собрал, сфотографировался, анкету заполнил – всё готово. И не успел».

Я посоветовался с лейтенантом Валерой. Прежние рекомендации вроде бы не имеют здесь силы, а новые дать некому, так как Ермилова знаем мало. Лейтенант рассудил: если человеку доверили оружие, так неужели не дадим комсомольский билет? Правда, это означало, что в комсомол принимает врач в военкомате. Но я оценил армейскую логику и написал в протоколе, что на собрании первичной организации Ермилов единогласно принят в ряды коммунистического союза молодёжи.

Каждый месяц я ходил сдавать взносы. По две копейки с человека – 72 копейки. Первое время носил их в кулаке, потом догадался класть в пилотку (карманы были ненадёжные) и маршировал 18 километров в один конец.

И вот однажды я сказал Ермилову: «Пойдём получать комсомольский билет». Он был юноша тихий, помялся и ответил: «Лучше послезавтра пойду. Там зубной врач будет – уж заодно...» Что ж, я поставил валенки на печку (больше никогда их не видел) и в сапогах зашагал в часть.

Лейтенант встретил вопросом: «Где Ермилов?» – «Послезавтра придет». – «Как послезавтра? Комиссия завтра, все билеты должны быть вручены!»

Напряжённо посоображав, он решил: «Вот что, ты будешь Ермилов. Пошли в штаб».

На втором этаже деревянного штаба части он отворил дверь в комнату, разделённую решётчато-стеклянной стеной. За окошечком сидела приятная, в меру худая женщина. Почему-то я не встречал толстых офицерских жён. Между тем шпал они не таскают, как жёны рабочих, однако именно у рабочих они толстые, а в армии бывают такими только у прапорщиков (по-гражданскому завхозов).

«Тамара Александровна! – сказал Валера. – Вот Ермилов». – «А!» – обрадовалась она. Достала красноватую книжечку-раскладушку – учётную карточку – и, занеся над ней перо, спросила: «Образование какое?»

Кто его знает, какое у Ермилова образование... Я ответил: «Восемь классов». Впоследствии оказалось десять.

Она записала и продолжила: «В каком году окончил?» Я опять ошибся года на два или три.

Протянув мне билет, она велела в нём расписаться. Там была фотография, но ведь маленькая, не разберёшь. «Тамара Александровна, – попросил я. – Можно, потом распишусь? В спокойной обстановке, красиво». – «Нет». Пришлось, ощущая неловкость перед Ермиловым, нарисовать его фамилию.

Женщина вышла из-за решётчатой стены и стала пожимать мне руку. Расчувствовавшись – якобы, – я произнёс сбивчивую речь: «Вы меня первая поздравляете. Я на всю жизнь запомню!»

Лейтенант тоже пожал руку. По его неудержимой улыбке трудно было понять, с чем поздравляет – возможно, с убедительным воплощением образа.

«Теперь вы поздравьте, товарищ майор», – обратилась Тамара Александровна. В комнате сидел мужик в сизой шинели. Положив шапку на стол, он что-то писал.

«Да ну, – отмахнулся он. – Я их вчера поздравил 150. Идите к Савченко, пусть он поздравляет».

К Савченко было нельзя, он меня знал. «Това-арищ майор, – стал просить я. – У меня такой торжественный день. Вы уж поздравьте, а я спасибо скажу».

По виду майора сделалось ясно, как ему нужно моё спасибо. Однако он надел шапку и, встав, внушительно произнёс: «Ну, солдат, у тебя был один устав, а теперь у тебя два устава. Служи, выполняй оба». Это приветствие я и сам, как обкомовский работник, не раз исполнял со сцены. «Спасибо, товарищ майор!.. Я всегда... Я никогда!..» Говорить мне помешали, надо думать, слёзы счастья.

Тамара Александровна получала громадное удовольствие. Вот как прочувствованно человек вступает в ВЛКСМ! Видно, ждал не дождался – такой пионер-герой Володя Дубинин. Желая продолжения, она заявила: «Теперь идём к Савченко!»

Мы с лейтенантом растерянно выскочили за ней в коридор. На лету я спешно искал, как улизнуть (выражаясь по-военному, совершить маневр), и уже затянул нечто путаное: «Тамара Александровна, у нас кто-то подрался, Савченко приезжал, и хоть я ни при чём, всё же лучше...»

Валера не понял моего замысла и бухнул: «Тамара! Это не Ермилов».

Она затормозила я медленно обернулась... С большими глазами она прошептала: «А кто же?»

Деваться было некуда. Я развёл руками: «Остап Бендер».

Валера устремился вниз по лестнице спасаться. Женщина ошарашенно качала головой: «Ну, мудрецы-ы!..» Я ещё задержался, спрашивая, где взять комсомольский значок не с булавкой, а на винте. Лейтенант снизу, одной рукой схватившись за фуражку, другой махал мне: пойдём, пойдём скорей!

Назавтра я пустился в обратный путь. Весь год я считал дни службы, это оказался ровно 300-й. Мрачный Юров, у которого был самый большой в роте размер шапки (точнее, размер головы, потому что шапки всем выдали маленькие, у повара она постоянно при снятии пробы сваливалась в котёл полевой кухни), – Юров однажды огрызнулся: «Надоели твои подсчёты! Я вот знаю, что после Нового года останется 105 дней, и ладно». – «106, – поправил я. – Год високосный». Он огорчился и смолк, а впоследствии даже встал на мою сторону в споре о втором начале термодинамики.

В ознаменование 300-го дня я под конец марш-броска выпил в забегаловке стакан «Горного дубняка». Солдат не миллионер, чтобы тратиться ещё и на конфетку, и после 18 километров, да без закуски, мой моральный дух поднялся очень высоко.

Ввалившись в домик роты, и объявил: «Товарищи! В наши ряды! Влился!» и так далее.

Потом я влез на второй ярус нар и, отдав билет, подробно рассказал Ермилову о своём походе. Должен же человек запомнить такое событие, в комсомол вступаешь раз в жизни.

Я был инструктором обкома комсомола в Казахстане. В этой республике полторы сотни национальностей.

Посреди площади перед обкомом был круг голой земли. Предполагалось, что когда-нибудь он станет клумбой. Мальчишки пристроились там играть в ножички.

Первый секретарь обкома увидел их в окно и сказал третьему секретарю:

– Прогони их. Нашли место ножиком тыкать!

Третий отвечал за агитацию и пропаганду. Кому, как не ему, найти убедительные слова для мальчишек. Но, глянув в окно, он отвёл глаза: послушаются ли…

Я и третий секретарь вышли из кабинета. Я направился к себе, а он свернул в дверь четвёртого секретаря. Ну понятно, четвёртый занимался учащейся молодёжью. А третий был хохол – он да не найдёт, на кого свалить!

Через минуту к нам в школьный отдел зашла невзрачная казашка, четвёртый секретарь. Тыча в окно пальцем, она бестолково объяснила:

– Вон хулиганы какие-то. Чего они? У нас обком!

И удалилась с видом исполненного долга.

Заведующая отделом, немка, поглядела в окно. Её красивое лицо стало неуверенным. С мальчишек она перевела взгляд на меня и распорядилась:

– Отправь их отсюда.

Я был инструктором, должности ниже в обкоме нет. Свалить не на кого. И вообще я русский Ваня. Я поплёлся на улицу.

Ещё издали мальчишки насторожились. Сам отчаянно труся, я произнёс то ли просительно, то ли враждебно:

– Ребята, вот это – обком комсомола. А вы с такой игрой… Шли бы, а?

Они без слов снялись с клумбы.

Вернувшись в здание, я увидел хохла, казашку и немку, наблюдавших сквозь стеклянную дверь за моим отважным походом. У всех были квадратные от удивления глаза. Немка прошептала:

– Что ты им сказал? Как ветром сдуло!

…В этой истории остался не упомянутым второй секретарь, русский. Через несколько лет я встретился с ним в Москве: в Казахстане я не прижился, а он приехал в столицу на курсы. Побывав у меня дома, он спёр книгу. Сказал бы, что нужна, я дал бы другой экземпляр. А тот был с дарственной надписью автора.