Мы кончали школу, с полгода оставалось. Генка Рябиков разговорился с директором о том, куда идти дальше. Он был основательный парень, кряжистый и самый высокий в классе, таких потом ставят начальниками за авторитетный вид. Рябиков и в школе возглавлял комсомольскую организацию.

Директор подсказал военное училище. Как-то быстро они проскочили дальнейшую службу. Генка поинтересовался, как потом насчёт пенсии.

Я стоял в стороне и не мог удержать улыбку до ушей. Ещё школу не кончили, а он уже о пенсии беспокоится!

Спустя много лет я узнал, что он дослужился до полковника. Приехав на юбилей школы, я думал его увидеть. Но оказалось, он умер. Сердце. Успел ли хоть раз получить пенсию?

А о директоре мы, ученики, знали, что у него рак, жить оставалось год-два. Он прожил ещё 43, дотянув почти до 90.

Прохожу мимо какого-то парня на улице, он мне:

– Привет!

– Привет. А когда мы познакомились?

– Хы! Вчера за киосками соображали на троих.

Я соображал за киосками?!

В другой раз сижу на лавочке. Незнакомая женщина:

– Ты где сейчас, Володя?

– Почему Володя?

– Ну, ты же работал на фабрике.

На какой ещё фабрике?

Мужики стоят в кружок, между ними недопитая бутылка розового самогона. Огибаю их, один тычет пальцем:

– Вот этот – из шестой казармы.

Никогда я не жил в казарме. Разве только в армии, но тут имелась в виду рабочая казарма.

В журнале захожу в отдел поэзии, заведующий (легендарно малограмотная бездарь) глядит на меня и говорит другому:

– На Володю Куприянова похож.

Это поэт такой. Я нашёлся:

– А вы его печатаете?

Они расхохотались. Но всё равно не напечатали.

В магазине стою в очереди. Какая-то женщина долго глядела и восхитилась:

– Вылитый Ельцин!

Иду по цеху с группой приезжих начальников. Работница бросила свою операцию и побежала за мной. Обогнала, заглянула в лицо и сказала:

– Думала, Путин.

А в одном учреждении прозвали Муамаром Каддафи (тогда глава Ливии) за похожесть.

Газета поместила фоторепортаж о празднике. Подписей не было. В редакцию явилась читательница и, ткнув в мой портрет, удивлённо спросила:

– А разве Жириновский приезжал?

Знакомый, увлекающийся математикой и астрономией, нашёл во мне сходство с Эйлером и в подтверждение прислал иллюстрацию с обложки. Потом добавил, что и от Лапласа меня трудно отличить.

Когда был популярен певец Яак Йоала, меня принимали за него.

Но ведь всё это – абсолютно разные люди, общих черт не найти. А я почему-то на всех похож.

От Великой Отечественной остались не только память о подвигах и скорбь о жертвах, но и рассказы, которые, может быть, никто не записал. Нижеследующие истории услышаны мной в разное время от разных людей. В деталях, вероятно, есть неточности, но в целом правдивость не вызывает сомнений. В частности, первый рассказ – от человека, который был лично знаком с упомянутыми в тексте Молотовым и Головановым. Ни об этом, ни о других описанных далее случаях я нигде не читал.

Союзники не хотели открывать второй фронт. Тянули, темнили, наконец заявили, будто необходимо обсудить лично, для чего в Лондон надо прилететь наркому иностранных дел Молотову. Знали, что это невозможно: вся Европа под Гитлером.

Но Молотов взял дальний бомбардировщик и ночью полетел.

Когда премьер-министру Черчиллю сообщили, что прибыл Молотов, у того изо рта выпала сигара.

Побеседовали. Черчилль сослался на то, что сначала документы должен подписать Рузвельт. Вроде бы верно, у того уже третий срок президентства (для чего даже внесли поправку в Конституцию США, настолько он был в авторитете), а Черчилль на своём посту недавно. Однако в данном случае не Рузвельту надо было бы подписать первым, поскольку ему издалека не так видны европейские дела. Да и не полетит же Молотов за океан.

А чтобы совсем уж лишить его этой возможности, англичане устроили показ новой техники. Наши пилот и штурман потянули на спичках, кому идти, выпало пилоту. И англичане своих не пожалели, 11 офицеров погибли вместе с нашим – самолёт рухнул в Темзу.

Но штурман Голованов (впоследствии Главный маршал авиации) был на самом деле тоже пилотом. Он пересел за штурвал. Перед взлётом один англичанин ему шепнул: тебе говорят лететь на такой-то аэродром, ты туда не лети, разобьёшься, а лети на другой, он ещё не достроен, но полоса есть, сесть можно.

И вот он ведёт бомбардировщик через океан и думает: то ли верить, то ли провокация… Приближается куда назначено – облачность всё гуще, внизу туманы, дожди. Пока не поздно, повернул. Долетел, там в самом деле полоса, незаконченные постройки. Приземлился.

На аэродроме поднялась суматоха. Подкатил джип с солдатами, они нацелили винтовки. Голованов в форточку по-английски: «На борту народный комиссар иностранных дел Советского Союза Молотов, прибывший для встречи с президентом Рузвельтом». Джип умчался за генералом.

Приехали в Вашингтон. Молотов Рузвельту: с Черчиллем договорились, дело за вами. Несложно было проверить по радио или телеграммой (уже существовал кабель по дну океана), вправду ли согласен Черчилль. Но раз несложно, то Рузвельт и не усомнился. Он подмахнул документы. Молотов – обратно в Лондон.

Когда Черчиллю сказали, что нарком благополучно вернулся, да ещё с подписью президента, у премьера опять упала сигара. Но делать нечего, пришлось и ему подписать.

Дальнейшая задача – добраться с бумагами до Москвы. Между тем английская разведка устроила утечку информации, что полетит советский нарком. Фашисты наставили в небо прожектора и зенитки, сторожат.

А хитрый Молотов по радио связался с Москвой, чтобы опубликовали документы, которые он должен привезти. Советские газеты сообщили: вернулся нарком, Рузвельт и Черчилль подписали. Фашисты в недоумении: как же они прохлопали, где Молотов проскользнул? – и сняли охранение. Пока не разобрались, он ночью полетел. Под конец пути бомбардировщик чуть не был сбит советским истребителем, но обошлось.

Второй фронт, правда, открылся ещё не скоро.

* * *

У знаменитого партизанского командира Ковпака комиссаром был Воробьёв. Вышел указ о награждении партизан. Воробьёву – Знак Почёта. А это был орден, который вручали музыкантам, колхозницам и прочим гражданским лицам.

Ковпак оскорбился и послал радиограмму: «Москва, Кремль, Сталину. Мой комиссар – боевой командир, а не доярка, чтобы награждать его Знаком Почёта. Ковпак». Надо было иметь смелость, чтобы возразить Верховному. Ещё удивительнее, что радиограмма дошла по назначению.

Вскоре в партизанские леса прилетел генерал с ящиком орденов и медалей. Отряд построился, выходят по очереди. Воробьёву – орден Красного Знамени… и Знак Почёта тоже. Указ-то подписан, отменить нельзя.

* * *

Наши войска пробились к Балтийскому морю. Командующий фронтом Баграмян в сапогах зашёл в воду. Постоял, протянул руку назад: «Бутылку». Дали пустую бутылку. Он набрал воды. Говорит: «Офицера связи не ниже полковника». Явился полковник. Баграмян: «Мой самолёт». И полковнику: «Лети в Москву к Сталину. Скажи, Баграмян прислал воду Балтики».

Связист полетел. Тем временем немцы ударили и отогнали Баграмяна. Полковник летит, ничего не знает. Да хоть бы и знал, приказ должен быть выполнен. Прибыл в Кремль, дождался в приёмной, впустили к вождю. Посланец печатает шаг, протягивает бутылку: «Командующий фронтом Баграмян прислал воду Балтики».

Сталин размеренно, с грузинским акцентом: «Веззи назад. Скажьжи, пусть вильет, где взял».

Баграмяну, единственному из командующих фронтами, Сталин не дал звания маршала – грузин армянину. Баграмян стал маршалом только в 1956 году.

* * *

Фронтовой корреспондент Евгений Халдей сфотографировал Знамя Победы над рейхстагом. И к маршалу Жукову: дайте самолёт отвезти плёнку в Москву. Жуков его прогнал: ещё чего, ради плёнки гонять самолёт!

Что делать корреспонденту? Ведь небывалая радость для всего народа, четыре года ждали! Он – на аэродром. Говорит впопыхах: «Маршал приказал дать самолёт!». – «Ничего не знаем». – «Ну, позвоните ему». – «Когда надо, он сам звонит». – «Давайте сам позвоню».

Поднял трубку, связь с маршалом прямая. Неизвестно, что отвечал Жуков, но окружающие услышали: «Товарищ маршал, не дают самолёт… Да вот я и говорю, что дураки… Скажите им сами. О, бросил трубку!».

Что ж, раз маршал обозвал дураками и даже трубку бросил в гневе, то дали «Дуглас». Халдей полетел. Но понимал, что в Берлине разберутся, сообщат в Москву, после посадки его арестуют. За угон самолёта у маршала, да в военное время, – расстрел без суда.

Едва только «Дуглас» приземлился и ещё не вырулил куда надо, Халдей выпрыгнул из него. Побежал на дорогу – и на попутке в редакцию.

Назавтра «Дуглас» летит обратно. Халдей погрузил в него тюки свежего номера «Правды» и вернулся в Берлин.

Жукову принесли газету. На первой полосе – Знамя Победы над рейхстагом. Маршал посмотрел. Распорядился: «Корреспонденту – орден Красной Звезды».

Майский день потух.

Подъезжаю. Пригород.

Верб цыплячий пух.

Радость в сердце прыгает.

Вот знакомый лес,

Мост, дома под клёнами,

Школа, переезд

И дворец с колоннами.

Старый городок

В новой нежной лунности,

Как ты одинок

Без далёкой юности!

Берег Чусовой.

Чуть вода колышется.

Смех беспечный мой

Здесь когда-то слышался.

Вечер. Тишина.

На заборе - рожица.

Где-то у окна

Мама ждёт, тревожится.

Время не унять.

Жизнь не церемонится.

Не вернуть ни дня

Из того, что помнится...

Вот и свет в окне,

Люстра - жёлтой плошкою.

Машет мама мне

Маленькой ладошкою.

Сегодня снег. И настроение не лучшее.
 Пора давно прийти весне во всяком случае.
 А снег стеной. За ним не видно света белого.
 И жизнь по полочкам: что было, что не сделано…

 В который раз и так, и сяк листаю прошлое.
 Всего хватало. И плохого. И хорошего.
 Закономерного и, может быть, случайного.
 Вполне обыденного. И… необычайного.

 И есть, что вспомнить. И стыдиться, к слову, нечего.
 Жизнь состоялась. Непроста была. Полегче бы?
 Зачем? Какая б ни была – своя до донышка.
 Сам собирал её по капельке, по зёрнышку.

 И нет, казалось бы, причин для меланхолии.
 А что касается седин… Зима – не более.
 Ещё немного – и нагрянут дни весенние.
 А настроение… Да Бог с ним, с настроением

Потоки слов смывают мысли
И растворяют, топят суть
В прямом, не переносном смысле:
Где много слов, там проку — чуть.

Намёк во встретившихся взглядах,
Едва заметный точный жест —
И на обильных словопадах
Поставлен сочный жирный крест.

А нет взаимопониманья —
Слова и вовсе не нужны.
Бессильны словоизлиянья.
И абсолютно не важны.

Оставим фраз пустые звуки.
Ронять их всуе нет причин.
Пусть скажут всё глаза. И руки.
А мы о многом... помолчим.

Хотим блины!

 Ожидание...

Как-то раз исчез мой нюх -
Нечем стало нюхать,
А затем пропал и слух -
Нечем стало слухать.
Побелел, отсох язык -
Я не мог ругаться,
Отвалился вдруг кадык -
Я не стал плеваться.
Оборвалося рука-
Чем я буду драться?
Оторвалося нога -
Как теперь лягаться?
Ночью вытекли мозги
И глаза пропали, -
Не видать теперь ни зги.
Мне таблетку дали
И прислали медсестру,
Чтоб за мной следила.
Я почти исчез к утру,
А она лечила…
И сказали мне врачи:
" Выжить шансов мало".
Сдал анализ я мочи
И меня не стало.

Возбудился, но не смог..,
Украина, что-же дальше?
По шинкам, под шинный смог,
Ты смакуешь тонны фальши.

Ну а он (нехай - народ),
Чувствуя себя погано,
Твоё тело продаёт,
Выставив его с майдана.

2014 Блэк

.....................Miliza http://www.chitalnya.ru/users/Margosha/

Я устало ложусь на топчан,
Открываю окно пошире:
Предо мною лежат сотни стран,
Я смотрю , что творится в мире.
Ощущаю движенье веков,
Проникаю в любые пространства,
Все в себя я впитать готов -
И - язычество, и христианство.

Я безропотно буду лежать
С не предвзятым спокойствием Будды
И блаженствовать, и созерцать,
Пить вино из златой посуды.

Всем вокруг одинаково рад,
И любому, пришедшему в гости,
Предложу наливной виноград
И кальян из слоновой кости.

В легком дыме - и тайна времен,
И священный обряд примирения,
Грань - где явью становится сон,
Нет вражды, есть любовь и прозрение,

И надежда,что радужным днем
На просторах всеобщей пашни
Мы позорным столбом вобьем
В землю шпиль вавилонской башни.

В ясном небе рассеется дым,
Распахнет светлый ангел двери,
И взлетит всепрощенный гимн
Над руинами мощных империй.