ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕИЗДАННОЙ КНИГЕ,
КОТОРОГО МОГЛО БЫ И НЕ БЫТЬ

«Дом опустевший хлопает ставнями.
Скоро снесут его – слишком уж стар…
Все мы становимся сентиментальными –
Все, кто от жизни немного устал…», –
негромко, чтобы не разбудить родственников и соседей, пою я, аккомпанируя себе на старенькой гитаре, купленной сорок с лишним лет назад, клеенной-переклеенной не единожды, но, как это ни странно, вполне прилично звучащей до сих пор…

«…Я возвращаюсь мыслями в прошлое
Сквозь бесконечность прожитых дней,
И вспоминается только хорошее:
Лица друзей вспоминаются мне»…

…Я пою, и Геликон – огромный, толстый, лысый Геликон – подпевает мне. Слов он не знает, да и не может знать – песня написана совсем недавно, поэтому вторит мне каким-то невнятным утробным мычанием. Элегантный, как всегда, Юрик молча слушает, подперев обеими руками седую, как лунь, голову. Его безукоризненно отутюженный смокинг висит в прихожей на складной вешалке, которую Юрик принес с собой – он ввалился ко мне прямо с официального приема в Таврическом по случаю первого в истории приезда в наш город легендарной канадской рок-группы с парадоксальным названием «Silent old guards» («Молчаливая старая гвардия», если правильно перевести на русский), в которой он, вот уже, без малого, четверть века бессменно играет на басу – и его белоснежная сорочка с галстуком-бабочкой резко контрастирует с бесформенным вытянутым свитером и потрепанными джинсами Геликона, появившегося следом за ним, ровно через пять минут, точно гоголевский черт, невесть откуда.
С диким воплем, он обхватил меня, прямо в дверях, своими огромными лапищами, пронес по узкому и длинному, как кишка, коридору на кухню, осторожно поставил на пол и, оттянув за уши голову, долго вглядывался в мое ошарашенное лицо.
– Господи-и!.. До чего же страшо-он!.. хрен бородатый!..
– Витька!.. – я смотрел в его счастливые, увлажнившиеся глаза и никак не мог поверить, что это он, – Витька!.. ты-то откуда взялся?..
– Сюрприз! Ты, вон – этому пентюху канадскому спасибо скажи. Намылил мне на днях, что в Питер с концертом едет. «Когда?» – спрашиваю, ну, и – ноги в руки, билет в зубы – и сюда. Ну, что? Почеломкаемся, что ли, пердун старый?
– На себя бы посмотрел… кабанище!.. Небось, в самолет два билета покупать пришлось? В одном-то кресле уже и не помещаешься, а?.. Вон, ряшищу какую отрастил, сюрпризер толстомордый!.. Из-за щек ушей не видно!.. – нежно отругивался я в промежутках между сочными – по-русски – Геликоновыми поцелуями.
– Сюрприз! – радостно бубнил Витька, – Сюрприз!.. А ты что думал? Что я тебя, как этот интеллигент вшивый, по телефону предупреждать буду? Шиш! Не дождешься!..

Ну, конечно же – сюрприз! Сюрприз – это так знакомо… Уж что-что, а сюрпризы Геликон обожал с самого раннего детства, причем, далеко не всегда такие безобидно-радостные. Впрочем, тогда он еще не был Геликоном, а был просто Витькой – крепким, упитанным, стриженным налысо хулиганистым мальчишкой со смешной и звонкой фамилией Чивч.
Как-то раз, когда мы с ним учились то ли в первом, то ли во втором классе, он подбил меня, Фимку Майзеля и еще парочку одноклассников на коллективный побег из дому. Я уж и не вспомню сейчас, в какую полярную экспедицию мы собирались тогда, но готовился я к ней очень тщательно: тайно собирал теплые вещи в огромный, по моим тогдашним габаритам, рюкзак (дело было, помнится, в мае), запасал сухари, все свои копилочные деньги потратил на покупку консервов – а в результате… оказалось, что вся эта грандиозная затея – «пшик». Сначала на тайное место встречи, а именно – на чердак нашего семиэтажного дома, не явились завербованные Витькой волонтеры (скорее всего, подумал я тогда, струсили в последний момент), потом, после нескольких часов ожидания неизвестно чего и поедания продовольственных запасов, поднялся Майзель и, сказав: «Да ну вас на фиг, дураки, я домой пойду», – ушел, несмотря на все Витькины уговоры, угрозы, а также – другие (невербальные) убеждающие доводы. «Ладно, не бздите! Не заложу», – сказал он на прощание и ушел, а мы с Витькой до позднего вечера наблюдали сверху за суматохой, поднявшейся, через какое-то время во дворе, и он заговорщическим шепотом вешал мне на уши какую-то лапшу. Потом мы уснули, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, и, наконец, наступило утро следующего дня. Растолкал меня Витька.
– Ну, все, пора, – сказал он, надевая свой рюкзак, который, кстати, был раза в три меньше моего, – теперь уже можно. Пошли.
Я выглянул в окно. Двор, как и вечером, был полон народу.
– Ты что, чокнулся? Как же мы пройдем?
– А мы и не будем никуда проходить.
– То есть, как?
– А так! Ключ от квартиры есть?
– От какой квартиры?
– От какой, от какой?.. от твоей!
– Ну, есть.
– Ну, вот!.. Ты спустишься по своей лестнице, я – по своей. И – по домам. Родители с работы вернутся, а мы дома! Представляешь, какая радость для них будет? Нас везде ищут, переживают, а мы – вот они. Сами нашлись! Теперь-то отец мне точно велосипед «Орленок» купит…
– Так ты все это… ради велосипеда?!.. Ну, ты и га-ад!..
В то утро мы подрались… в первый и единственный раз в жизни подрались, после чего очень долго (целых три дня) не разговаривали друг с другом и, встречаясь во дворе, демонстративно отворачивались и проходили мимо. Разумеется, никакого велосипеда Витька не получил, а если бы даже и получил, то все равно вряд ли смог бы на него сесть: рука у его отца – стоматолога-хирурга Андрея Викторовича Чивча была тяжелой, и брюки он носил не на подтяжках, как мой отец, а на широком ремне с весьма увесистой пряжкой…
Господи!.. Какие же далекие, давным-давно забытые детские глупости всплывают в памяти, иной раз, в самый неожиданный момент!..

«…Милые, добрые детские шалости,
Общая юность – твоя и моя…
Не пропадайте больше, пожалуйста!
Не пропадайте больше, друзья!»…

…В тот день, когда они – вместе, одним самолетом – улетали из Пулково, я был уверен, что теряю их навсегда. Но ведь, вот – сидим же мы, как сидели когда-то, много лет назад, в маленькой, тесной кухоньке моей, все еще коммунальной, питерской квартиры и пьем, не спеша, нашу родную отечественную «табуретовку» питерского разлива. Боже мой!.. сколько же лет мы не виделись друг с другом?.. Да, пожалуй, уже больше тридцати.

«Табуретовку» принес Геликон, гордо выставил ее на стол и толстым пальцем презрительно ткнул в пижонский коньяк, принесенный Юриком, и еще что-то в красивой импортной бутылке, купленное мною после Юркиного звонка, по случаю предстоящей встречи.
– Значит так: все это фуфло – в холодильник! Мне оно – в этой сраной Голландии – знаешь… во где уже стоит! – провел он ребром ладони по тому месту, которое у нормальных людей называется шеей, – Раз уж мы в России, то и продукт российский потреблять будем. А все эти хренди-бренди… пусть эти гребаные голландцы пьют… ну, и твои канадцы тоже, – повернулся он к Юрику, – хотя, нет… у вас же там, сплошь, хохлы да французы… им, блин, бургундское подавай, да горилку с салом…
– В Голландии?
– Ну, да. А чего ты так удивился? Как-никак, женат-то я на голландке. Забыл?
– Ну, почему – забыл? Просто ты собирался…
– Да мало ли, что собирался!.. В жизни мы много чего собираемся… – чувствовалось, что разговор на эту тему ему неприятен, – Ладно!.. об этом как-нибудь потом. Давайте-ка выпьем, братцы-кролики!.. выпьем за нас… за встречу… за то, что мы все еще есть!..

«…Жизнь разбросала нас в разные стороны,
Многие, знаю, в Вечность ушли…
Но мы общаемся – как это здорово! –
В общем пространстве общей Земли.

Может, вы в жизни что-то исправили?..
Может, слегка не поладили с ней?.. –
Кто-то – в Америке, кто-то – в Израиле,
Кто-то – в измученной нашей стране»…

…Витька с Юриком были первыми. Пионерами, если можно так выразиться. Это уже позднее, когда проблема выезда из страны стала решаться значительно проще, следом за ними, в дальние края потянулись и другие: Майзель с Припштейном, вместе со своей многочисленной родней, – на историческую родину, Валентина, побыв непродолжительное время моей женой, после двух последующих замужеств, ринулась в новое, на сей раз, за одного из шведских родственников Левы Сундстрема, Пивоваров уехал на стажировку в Ла Скала, и до сих пор поет то в Европе, то в Америке, раз в несколько лет приезжая домой, чтобы дать благотворительный концерт. Остальные, в поисках лучшей жизни, тоже расползлись, как тараканы, в разные стороны. Но эти-то, хоть, время от времени, приползают обратно, чтобы повидаться с родными и близкими, да и, уезжая, знали, что в любой момент смогут вернуться. И пообщаться теперь почти с каждым из них можно, благодаря Интернету. А вот Геликон с Тетелем (Юркина фамилия – Тетелев) улетали в неизвестность, отчетливо понимая, что пути назад у них уже не будет, что выбор сделан, и выбор этот – окончательный…

Именно тогда Витька и преподнес мне свой последний сюрприз: он умудрился появиться у меня на спектакле, причем – не где-нибудь, а в режимном Севастополе, где в это время проходили гастроли моего задрипанного периферийного театра. С огромным букетом цветов, он продефилировал, во время поклона, мимо меня, застывшего с выпученными от удивления глазами, мимо нашей примадонны, уже, было, протянувшей к букету руку, подошел к молоденькой невзрачной актрисульке из вспомсостава, выходившей в спектакле в массовке, вручил ей букет, галантно поцеловал руку и, под аплодисменты зрителей, вернулся на свое место в зале.
– Ну, и какого, спрашивается, лешего ты здесь делаешь? – спросил я, выйдя на сцену после того, как немногочисленные зрители покинули зал.
– Так за тобой приехал, – Геликон, в гордом одиночестве, сидел посреди пустого зала, вальяжно развалившись в кресле и вытянув в проход свои длинные ноги. Этот свинтус даже не удосужился подняться, не то, что пойти мне навстречу.
– Что значит – за мной?
– Ты бы, старик, присел, на всякий случай. А то еще, вдруг, да упадешь, услышамши…
– Да ладно, не тяни! Говори толком, что случилось?
– Да ничего особенного. Просто мы с Тетелем улетаем через три дня. Послезавтра отвальная.
– Куда улетаете?
– Куда-куда! Сначала в Амстердам, а потом…
И вот тут я, действительно сел. Нет, не потому, что сама идея их выезда на Запад была для меня неожиданной – теоретические рассуждения о возможности эмиграции и способах достижения этой цели шли в нашей компании уже давно, но я всегда считал эту многолетнюю диссидентскую болтовню просто разговорами, и ничем больше, и в то, что она может превратиться в реальность, никогда не верил. И, вдруг – на тебе!.. Это выходит, за время моего отсутствия – меньше, чем за год – в Питере произошли какие-то совершенно невероятные события, о которых я, вылезая, чуть ли не каждый день, на сцену свого Кислодрюпинского театра, не имел ни малейшего представления.
– Каким образом?.. – только и смог я выдавить из себя.
– Да подженились оба. Фиктивно. Юрка на канадке, я – на голландке. Припштейн все устроил. Ему, с его связями да знакомствами, это, сам понимаешь, как два пальца… Ну, у Тетеля – там, естественно, сугубо деловые отношения, а вот моя, похоже, на меня всерьез запала, – Геликон как-то очень плотоядно хихикнул, но тут же скорчил иезуитски скорбную физиономию, – жалко, конечно, будет девочку в Амстердаме оставлять, ну, да ничего не поделаешь: знала, на что шла.
– В Амстердам, а дальше куда?
– В Штаты, старичок, в Штаты. Сначала – к Юрке в Торонто (у него, кстати, и с работой вопрос уже оговорен), а потом – в Штаты. Ну, не зря же я все эти годы английский долбил.
– Да кому ты там, в Штатах нужен? Хрен совковый! Кто тебя там ждет – в этих Штатах?!
– Ни фига! Прорвемся! Хорошие музыканты везде нужны. Короче, дуй к своему главному и отпрашивайся на три дня. И не вздумай мне лапшу на уши вешать, Гамлет недоделанный, что, мол, дескать, ты занят, что без тебя здесь обойтись невозможно – я ведь, прежде чем билеты на самолет для тебя, охламона, брать, с вашим гастрольным репертуаром оч-чень внимательно ознакомился.
– Так ты что, уже и билеты…
– Ну, да, перед самым спектаклем, – похлопал Витька по заднему карману своих неизменных джинсов, – вылет завтра из Симферополя, а там – нас проводишь, и обратно.
– Нет, ты точно охренел! Да кто же меня отсюда без пропуска выпустит? У нас же коллективный…
– А как, думаешь, я сюда въехал? По пропуску? И где бы, интересно, я его взял? А? Так что, в Симферополь едем на утренней электричке. Вспомнишь заодно, как мы в детстве из Питера в Ивановскую без билетов ездили. А сколько раз ты, студентом, на перекладных из Москвы домой на выходные приезжал? Забыл? В конце концов, какая разница, от кого в электричке по вагонам бегать: от ревизоров или от патруля?..

А теперь попытайтесь себе представить, какое неимоверное количество адреналина было вброшено в мою кровь, когда мы поехали-таки на утренней электричке, когда, точь-в-точь как в детстве, стоя в тамбуре, внимательно наблюдали за своим и соседним вагонами, чтобы, не дай бог, не пропустить появление патруля, когда переходили из вагона в вагон, держа людей в погонах, проверяющих документы, на необходимой дистанции, когда, наконец, оказались в последнем вагоне, и уходить было уже некуда, а патруль медленно и неотвратимо приближался, но, на наше счастье, поезд подошел к станции, и мы неслись по платформе, как зайцы, перебегая в противоположный конец состава, и Геликон хохмил на бегу: «Вот прилечу в Штаты, да и запродам цээрушникам за бешеные деньги технологию самого удобного способа шпионского проникновения на базу Черноморского Флота. Сами-то они до такого, ни в жисть, не додумаются»…

А потом они улетали из Пулково. Улетали налегке, почти без вещей. Улетали навсегда… и вместе с ними навсегда улетали и наша общая бесшабашная юность, и наше – такое далекое – беззаботное детство…

«…Мысли, сквозь время в детство летящие,
Спать не дают, за собою маня…
Я возвращаюсь к вам из настоящего.
Я возвращаюсь к вам. Ждите меня!».

Песня заканчивается, и мы, какое-то время, сидим молча. Протянув руку к столу, Юрик берет бутылку и разливает по стопкам то, что в ней еще осталось
– А помнишь… – говорит он, – помнишь, как мы…

Помню ли я?.. Ну, конечно же, я помню все. Разве можно забыть все те сумасбродства и глупости, которые мы успели совершить за два с лишним десятка лет нашей дружбы, пока были вместе?
Разве можно, к примеру, забыть «Крестный ход», который шестнадцатилетний Витька устроил в самом начале шестидесятых на Пасху, собрав мальчишек со всего Ленинского района? Толпой, человек в сто пятьдесят, в вывернутых, зачем-то, наизнанку пиджаках, мы гордо шествовали по Измайловскому проспекту – от памятника Ленину у Варшавского вокзала, мимо Троицкого собора, в сторону собора Никольского, – и Геликон, с огромным, сколоченным из двухдюймовых реек, крестом, шагал впереди, раздавая направо и налево крестные знамения. Нет, это не было надругательством над религией или простым хулиганством. Ни в коем случае! Это был, своего рода, хепенинг, перформанс (хотя, вряд ли тогда кто-нибудь из нас знал эти импортные слова), то есть, действо, непременно требующее участия в нем не только исполнителей, но и публики, акция протеста, если уж на то пошло, пусть и по-мальчишески глупая, против попытки городских властей отвлечь население от христианского праздника при помощи работающего всю ночь телевидения. И когда растерявшаяся поначалу милиция все же организовала на Садовой нам заслон, и нас с Геликоном, и еще десятка полтора человек, не успевших разбежаться или смешаться с толпой зевак, собравшихся, чтобы посмотреть на настоящий Крестный ход, потащили в ближайшее отделение, Витька, упираясь, апеллировал к окружающим, громогласно заявляя свое конституционное право на свободу совести.
А чего стоил несанкционированный «концерт», который Юрик со своими приятелями-лабухами из Первого медицинского выдал на Невском проспекте, превратив правое крыло колоннады Казанского собора в импровизированную сцену?! Договорившись, каким-то чудом, со сторожами собора, они умудрились запитаться, подключить здоровенную колонку c микрофонами, и, в течение нескольких часов приобщали темную ленинградскую публику к западной культуре, исполняя песни Beatles и Rolling Stones. И благодарные слушатели, организовав кордон, не пропускали к ним доблестных стражей порядка, стремящихся прекратить «это безобразие» (ни ОМОНа, ни полицейских дубинок, ласково прозванных в народе «демократизаторами», в те времена еще не было).
Ну, и, конечно же, совершенно невозможно забыть коллективную поездку в Москву году, этак, в семидесятом, когда нам – уже взрослым, серьезным людям – взбрела в голову совершенно абсурдная мысль повторить во всех подробностях путешествие Венички Ерофеева по маршруту «Москва – Петушки». Разумеется, в этой «экскурсии» не было никакого практического смысла: точно такие же впечатления мы могли бы получить, проехав, скажем, от Ленинграда до Будогощи или Малой Вишеры – нам важен был сам факт. Мы решили: раз уж не представляется возможным выразить автору этой замечательной повести свое восхищение лично, совершенно необходимо отдать ему должное в такой вот нетрадиционной форме. Так что, был и чемоданчик, в качестве реквизита, и его содержимое, в точности повторяющее Ерофеевский алкогольный букет (только в тройном количестве), и причащались мы точно по Веничкиному графику; были и собутыльники, и жасминовый куст, и Красная площадь… – все было, вот только финал нашей поездки оказался вполне благополучным. Нас даже не забрали в вытрезвитель. Может быть, потому что Веничка был один, а нас, как-никак, было трое.

Как-то однажды кто-то из моих интернетовских знакомых спросил меня: кто мне, как литератору, ближе – Веничка или Эдичка? Помнится, я тогда очень удивился, и ответил, что считаю подобный вопрос не просто некорректным или абсурдным, а, если угодно – и вовсе идиотским. Нет, вы, конечно, меня извините (это я к любителям литературных опусов глубокоуважаемого бывшего скандального литератора, а ныне – не менее скандально известного псевдополитического деятеля), но… когда – много лет назад – мне довелось прочесть четвертую или пятую (пишмашинка, в то время, больше пяти и не брала) копию самиздатовского варианта Ерофеевской повести «Москва-Петушки», я понял – это обо мне! Больше того – это о нас. Обо всех нас! И не только по той причине, что наше великоросское: «Питие определяет сознание!» – вечно и неизбывно, но еще и потому, что понятие «Самиздат» в те, прежние, доинтернетовские времена не имело никакого отношения ни к фамилии «Мошков», ни, собственно, к этому самому будущему Интернету.

«Ах-ах-ах!.. – намылил мне на днях из Нью-Йорка Мишка Давидсон, – ты у нас, оказывается, рОман пишешь!». Да ничего подобного, господа! Люди, на старости лет, пишут мемуары. Ну, а то, что мне хочется предложить вашему вниманию, ни романом, ни мемуарами не является. Это – так… просто ряд разрозненных эскизов, набросков, иногда – рассказов, стихов, написанных в разные годы, много лет провалявшихся в столе, но вот… теперь – по причине, мне самому не до конца понятной, – начинающих, вдруг, собираться во что-то такое… целое, общее… во что-то, что ни по жанру, ни по форме не имеет, скорее всего, никакого четкого и правильного литературного определения.
Я не знаю, а точнее – и не хочу знать, как и о чем нужно «правильно» писать. Я всю жизнь писал так, как видел и ощущал события, происходившие, в свое время, в реальности объективной, но, поскольку сейчас, разбирая и вычищая эти тексты, смотрю на прошлое своими сегодняшними глазами, эта реальность, вполне естественно, становится уже реальностью субъективной. И с этим фактом – если, конечно, кому-то, вообще, захочется читать все это безобразие – придется, увы, смириться.
Никогда не испытывал, и до сих пор не испытываю, ровным счетом, никакого желания писать о политике: о подковерной возне власть предержащих, о событиях государственного значения… Пусть этим занимаются историки и политологи. Я писал и пишу о себе, о своих друзьях, о нашей юности, такой похожей и, в то же время, совершенно не похожей на юность наших сыновей и внуков, о юности, в которой было все – прекрасное и ужасное, грустное и смешное, доброе и жестокое, сдержанно-суровое и сопливо-сентиментальное, о юности, пришедшейся на то удивительное и противоречивое время, которое, до сих пор, называют одним коротким словом: «шестидесятые».

Шестидесятые… Боже!.. какое же это было удивительное время!.. Время молодости и веры, веры в то, что сейчас, именно сейчас, сегодня, ты способен выразить себя в этой жизни, причем, выразить не только с помощью собственных гормонов, которые, несмотря на все утверждения об отсутствии в нашем высокоорганизованном социалистическом обществе такого понятия, как секс, бродили в наших телах, похлеще кваса, кричали, обрывая пуговицы на наших брюках, и постоянно требовали выполнения собственного предназначения. Нет!.. с чем-то гораздо большим, не всегда даже понятно – с чем... Время молодого Аксенова, ворвавшегося в наш мир со «Звездным билетом» в руке… Время Жени Шифферса – блестящего режиссера, который, на одной из творческих встреч, на вопрос: «Скажите, Шифферс, а почему у нас искусством заправляют скобари?», – стуча кулаком по столу, орал: «Если бы только искусством!»… Время Эрнста Неизвестного и Олега Власова… Время молодых, удивительных Евтушенко и Инны Кашежевой, Вознесенского и Окуджавы, Беллы Ахмадуллиной и Роберта Рождественского… Время, когда, с боем, достав билеты в ДК Ленсовета на «Вечер поэтов», можно было не только увидеть их, послушать, как звучат их стихи в авторском исполнении, но и самому вылезти из зала на сцену и, как аргумент в споре, прочесть свои…
Помню, как Роберт, заполняя своим голосом огромный зал, слегка заикаясь, мощно, с напором читал:

«…Мальчики пьют
_______________не за свои.
За чужие пьют.
______________За папашины.
Глаза у мальчиков
_________________запавшие,
Губы –
_______цвета выжженой земли…», –

и еще что-то вроде:

«…Сколько минут вам,
____________________мальчики?
Сколько веков вам,
__________________девочки?..», –

ну, и я, подначенный приятелями, выперся-таки тогда на сцену, и, нахально завладев микрофоном, срывающимся мальчишеским голосом начал читать свое:

«…Снова глядят на нас
______________________сквозь очки.
Снова стишки-скандальчики.
Про вас,
________стандартные девочки,
И про вас,
__________стандартные мальчики.
Пишет о вас
____________каждый.
В душу вам лезет
________________каждый.
Лирически,
__________публицистически,
В общем, –
__________систематически.
Пишут о вас
___________Роберты.
Пишут
_____зло и растерянно.
Дескать,
________вы время
_________________гробите.
Дескать,
________им жаль вас,
____________________потерянных.
А вы бы сказали
_______________Робертам:
Мы же люди.
___________Не роботы.
Ну, сколько нас можно
______________________мусолить
С перцем,
_________горчицей,
__________________солью?..
Растопырьте глаза
__________________шире!
Приглядитесь внимательно!
Вдруг отыщете
______________каплю
____________________в обширном?
Положительное
_____________в отрицательном?
Вдруг осенит
____________невольно?
Ну-ка,
______валяйте,
______________пробуйте!..
Впрочем…
_________Да что там,
____________________довольно!
Сколько же можно,
_________________Роберты?!»…

И огромный, добрый толстогубый Роберт, приобняв меня за плечи, все так же, чуточку заикаясь, сказал в микрофон:
– Вы п-ишите, п-ишите… Но за-ачем же так уж н-епримиримо?.. – и зал зааплодировал, зааплодировал нам обоим: ему – большому поэту, удивительному… монументальному человеку, и мне – наглому сопливому мальчишке…

«Вы пишите!..» – сказал мне Роберт, и я писал. По большей части – в стол. И только теперь, в весьма уже пожилом возрасте, решился вернуться к этим, до сих пор невостребованным текстам, и даже, в виде пробного шара, опубликовать кое-что из написанного за все эти годы.
Я не знаю, что получится в результате этой работы: повесть, роман или просто сборник рассказов. До поры до времени, я буду называть это просто «Книга».
Очень может быть, что книга эта так никогда и не будет написана до конца: не так уж много у меня осталось времени, а так много хочется рассказать. Но, если я ее, все же, закончу и успею издать, главным достоинством этой книги явится то, что читать ее можно будет с любой главы, без риска потерять нить повествования.
Только все это в будущем, а пока…

А пока мы сидим, как сидели когда-то, много лет назад, в маленькой, тесной кухоньке моей, все еще коммунальной, питерской квартиры, пьем, не спеша, нашу родную отечественную «табуретовку» питерского разлива… и вспоминаем… вспоминаем… вспоминаем…

Санкт-Петербург, 2005 г.

©Владимир Безладнов, 2005 г. Саров.

За невину
Унижена непрощением,
А за вину
Прощения попросили…
День святой
Не имеет уже значения,
Господи Боже,
Не ссучиться дай мне силы!

За невину –
И лепет, и оправдания,
А за вину –
Молчание гробовое...
День святой…
Расставание и метания…
Господи Боже,
Когда-то нас было двое…

За невиной
Скрывается искушение,
А за виной –
Обиды, как волки в стае…
День святой,
Ты – прощёное Воскресение.
Господи Боже…
Прощаю…Я всё прощаю.

Сколько нужно ещё дробей навскид,
Чтобы вывалить через вспорото
Неприкаянный гранж кобейновский,
Вязкий саунд большого города...
Хоть лепите меня из глины вы -
До звезды мне апгрейда натиски!
Поделом - нет штанов малиновых,
Поделом - пепелац тольятинский.

Не водярою зенки залиты,
От изнура они соловее.
Не Джей Ло, согласись, не Кайли ты,
Чтобы мне диктовать условия.
У других, мол, в подмогу отчество,
И по-взрослому гнёзда свитые...
Если вдруг потрещать захочется,
Маякни подружанке в твиттере!

Нет, не первыми мы, родимая,
В ипотеку вошли, с опаскою.
Не ВВ, не Медведев Дима я,
Чтобы с видом на башню Спасскую...
И отмазками тешась левыми,
Баба бабе сказала надвое,
Что с тобой не Адам и Ева мы,
Хоть пришиты друг к дружке дратвою.

Автор музыки и исполнитель - Сергей Лобынцев (Курск)

Стихи - С.К.

...Жила-была Женщина. Ничего себе так фемина: и колготки у неё в сеточку и грудь аж третьего размера. Был у той Женщины муж: тиран и мерзавец, как водится. А жизнь проходит, а счастья и не было, и нет. Ну, всё как у людей, короче... И вот надумала Женщина сия муженька своего извести: достал уж больно он её, вконец измучил сердешную.
Лежит бывало изверг вечерком, на мягком диване развалясь, голубцов со сметаной объевшись, и орёт жене благим матом:
- А и как же там наша киська поживаеть?
А Женщина аккурат в это самое время с Петенькой на кухне шуры-муры разговаривает, лясины-разбалясины сложные шлифует - по телефону, по мобильному, всё чин-чинарём... Петя красивый, Петя ромашку ей подарил. Ну, так уж хочет она этого Петю, так уж хочет, что сил нет больше... А тут муженёк со своими дебильными шуточками. Киску ему... Ага! Щас!
Злится Женщина, переживает, рукою в тумбе кухонной шарит: «И где же он, мой Золинген  запропастился? Ищет, ищет, а сыскать всё не может. «Ну, - мыслит, - на худой конец мне и люба-друга железяка в сам-раз подойдёт!» И думу про себя чёрную думает, навахи да кынжалы перебираючи: «Вот как подойду, да как засажу паразиту под само гнильце, глядишь, и дух из него вон! Но в горло метить не стану, нет уж! Ещё артерию проткну каку-нить сонную, тогда ведь кофточку застирывать придётся, а на свиданку и так одеть нечего...»
А муж, подонок, всё Женщину подначивает – сам через не могу пыжится, её с ума сводит. Нет покоя окаянному, Соловьём-разбойником так и заливается:
- Чегой-то мой ванька-встанька по своей волосаточке ужо соскучился! - орёт и орёт противным голосом, словно неясыть болотная. Футбол по телеку давно уж закончился – наши ихним наваляли, как положено, вот и нет дела извергу ненасытному до жёниной субстанции душевной: ранимой такой и нежной. Ну, совсем никакого дела нет...
«Да-а! - думает Женщина. – Умная баба давно уж со свету сжила б жлоба такого-сякого подколодного, козла-подонка, а я дура всё вошкаюсь, ношусь с ним как с торбою писаной...» Думает, а пред очами ея картинки плавно проплывают, медленно, как морские кораблики. Чудится бабе, будто она на центральном вокзале стоит: вся из себя цаца растопыренная, в розовый бушлатик стёганный приодета, в кирзе пацанской, ярче антрацита сияющей. А детки ейные, взрослые уже сорванцы, мамочку милуют-целуют-обнимают, с головы до ног в наколках синюю, и внучка-малюточка с запястья бабусиного вслух по буковкам читает, грамотеюшка:
«НЮРА + МАНЯ = ЛЮБОВЬ ДО ГРОБУ!»
Эх! Чем не романтика, ёптить...!
***
Тут как тут подружка в дверь трезвонит, мусор зараз выносить собралась, да и покурить во двор зовёт: с собою, как говорится - за компанию. Ну, Женсчина, понятно, пахитосочку в зубы хлясть, в дверь воробышком шасть, только муж её и видывал! Да, и кто ж нынче от таких ангажементов отказывается, ежели баба, конечно, в своём уме?
Слово за слово, козлов помянули, и ну давай о доле-долюшке своей тереть-судачить. И то, верно сказать: тяжела судьбинушка девичья, как есть не раззавидуешься... Поведала Женщина подружке о том, что удумала надысь сгоряча, а та её ругать-стыдить принялась и давай, значит, уму-разуму учить: «Ты, грит, женсчина, канешна, фся из сибя такая вумная, яхонтовая, мол, да разбрильянтовая. Но ты, грит, девочка, об одном не задумалась! О главном! Надо тибе, грит, не просто вумною бабою быть, а мудрою бабищей и по жисти не барашкою мяхкою, а змеюкою истинною ползти, ядовитою, что ни на есть! А чем, грит, настаяшшая мудрая баба от абычной вумной атличаецца? Пральна! Токмо и мыслит, штоб у ней самой всё было, а ей бы ничего за енто не было п...» Так и научила Женщину как правильно поступить... А когда ж вам ещё подруги чего плохого насоветовали? Никады такого не случалось, так-то вот, девочки!
***
Долго сказка сказывается – когда ещё по умам рассупонится, так ведь и сурьёзно дело с кондачка, по-быстрому, не делается...
Дождалася на следующий вечер Женсчина своего мужика с работы. Раздела с порога, умыла. Накормила фрикадельками, от пуза, что говорится. Приласкала, приголубила. В постелю мягкую уложила, и сама прилегла под бок, тихохонько, будто пава заморская. Даже с пушистиком своим ненаглядным поиграться дураку позволила: «Пускай напоследок позабавится, козлина, что мне жалко, что ль...» Ну, мужик-то назабавлялся всласть, а потом брык – лапки кверху, и давай себе спать мёртвым сном да похрапывать. Знай себе, наяривает. А то ж... Всё по закону!
Ну, а Женсчина даром что слабенькая, хрупненькая, но мужика в обёрточную бумагу завернула, ленточкой синенькой перетянула и по лестнице вниз поволокла. А головушкой мужниной не поленилась все ступеньки в подъезде пересчитать: «бумс, бумс, бумс...» - чтобы память, значит, тому крепче поотшибло, чтобы век дороги домой не сыскал, зараза... Всё в точности, как подружка насоветовала.
Допёрла она свёрток кое-как до ближайшего скверу и уложила мужичка на скамеечку, сны досыпать. Плюнула трижды (вроде как попрощалася навек) и домой собой вполне довольная поскакала. Вприпрыжку, словно козочка юная. Марафет наводить, то-сё, третье-десятое... Ну и, разумеется, о Петеньке ненаглядном-лапушке мечтать... До самого до утра...
***
А утречко-то и впрямь мудренее вечера задалось. Уж и солнышко ясное из-за тополей показалося, и кенаря диковинные в кусту клюквенном закудахтали... Идут через скверик калики перехожие. Как склянку пустую заприметят, так сразу в котомочку ея, в котомочку, а то, глядишь, и чинарик какой с асхфальту подберут. Идут себе, радуются... Тут, гля! Свёрток на скамеечке! Большой такой из себя, суровый на вид, ленточкой атласной перевязан. Ну, думают: «Вот находка, так находка... инда повезло с утра пораньше! Мож клад внутрях схоронен иль, мобыть, истукан какой бронзовый? А вот снесём-ка мы кулёчек сей на базу, сдадим купцам за медны грошики, а там, глядишь, и напузыримся во славу божию...» И вот с такими-то мыслёнками светлыми, как слеза, пречистыми, на Восток помолясь, разворачивать калики свёрток принялись. Смотрят, а там мужичонка лежит: голый, что пятка твоя бритая, никудышный, глазёнками лупает, аки дитятко неразумное, пузыряшки слюнявые веером изо рта распускаеши.
Долго судили-рядили калики. Наконец, порешили меж собой, что мужик тот - юродь припадошная. Пожалели малохольного, обернулись да и говорят ему:
- А испей-ка ты, добрый молодец, зелена-вина... – и лосьончик, значится, огуречный ко рту ему подносят. Как положено - с поклоном земным, низким...
А Мужик, он ишь даром что об ступеньку битый, но дело своё ой хорошо знает! Видать, обученный. Как отхлебнул зелена-вина из посудинки глотком богатырским, так и пусто стало, хоть шаром покати: и капельки малой каликам не оставил. А сам мычит себе под нос жадно и ещё по ходу выпить требует...
Посовещались калики перехожие вдругорядь, посоветовались. По рукам друг дружку шлёпнули, да и говорят малохольному (мудро так, крепким словцом по древу растекаясь):
- Нет уж, мил человек, орёлик ты наш, конкурентов нам по энтной жизни, знаешь, и самим во-о-о как хватает! – да вдоль выек своих морщинистых дланушками мозолистыми туда-сюда водят. - Лежал ты здесь, добрый молодец, шнягою голимою, валяйся и дальше. Хоть подарком царским, хоть отбросом неприкаяным. Знай, жди свою царевну-квакушку. А мы уж лучше, только ты, мужик, не серчай, своим путём пойдём, надо нам... очень... – и с такими словами завернули они мужичка обратно в бумажку, а чтоб от греха, значится, подальше, ещё крепче ленточкой перевязали, чуть совсем не придушили человеца божьего из доброты своей душевной...
***
День златой на закат пошёл, хванари в парке повключалися, а мужичонка так никому и не приглянулся. Лежит себе ов свёрточке завёрнутый и постанывает жалобно. Видно, кушать хочет.
Тут шкандыбает мимо дурища на шпильках лаковых: «Цок-цок... Цок-по-цок...» Сама из себя длинная, тощая, как свеча поминальная – таких в журналы модные на обложки хфантаграфирить любят. Ноженьки у ей тоненькие, хуинькие, титьки, как два прыщика, сквозь маешку еле топорщатся. Короче, дура, как есть дура! Да ищо и рыжая! Смотрит Дура, ан свёрточек какой-то на скамейке валяется, вроде, как и не нужон никому. Прыг-поскок! Подскочила, обхватила ручонками бледными и ну давай в сумку пихать. Даром что дура, а хозяйственная. Вещь ведь! Мало ли в хате полку подпереть или огурцы в кадке придавить сгодится. Тащит домой незнамо что и прохожим глупо улыбается. Вот, дурища-то!
Принесла находку на кухню, уложила на пол, разворачивает. А там… ба! Мужичишко... Холодный, голодный, как есть из себя голый. Что-то о киске неразборчиво лепечет... Жалко стало Дуре мужичонку, откормила она его блинами сдобными, отогрела сердешного, как смогла, у печки. Сединку болезному феном поднакрутила, гуашонкой подкрасила, угорьки с лица повыдавливала. А вскоре... Вскоре спинжачок ему реглановый справила (модный, о двух пуговах!), барсетку пухлую из крокодиловой кожи: чтобы всё у мужика правильно, как у людей, было! Потом, глядитко, и на работёнку непыльную начальником пристроила... Расцвёл мужичок с такого уходу, что баобаб твой развесистый. Важный весь стал из себя такой, круглый. Отчего ж ему раньше-то не цвелось, спрашивается?
А мужик-то про заботу этакую и рад стараться: деньги лопатой огребает и сразу в дом несёт, все несёт – почти без остаточку. Спросит у него кто – говорит, мол, что только Дуру любит. Да только кто ж ему теперь всерьёз поверит-то, козлу-подонку, гаду этакому?
***
А что с Женсчиной сталось, которая мужика в скверик на скамейку снесла? А ничего не сталось. Что с ней станется-то? Чай, взрослая баба! Всё у неё славно. Шептуны по углам шипят, мол, даже сахарно! И кохфий пьёт барышня по утрам с малиною, и шоколадом хранцусским закусывает. Поэтессой на всю губернию прославилась! Так-то, понимаешь! Пишет себе стихи про мух – ох, и задушевные! – ну, кто в курсе, конечно, и киску от супостату бережёт. Справно хранит, хоть щас на выставку неси. Только вот... Петька, гад! Прохвостом оказался, паразит! Всем подряд ромашки дарил, как ей случайно зрение открылось. Но ведь красив, чорт... Ох, и красив! Не для всяких Дур! А в остальном – тишь да гладь да Божья благодать... Правда, находит порою на Женщину по полной луне, бредит она, вскрикивает:
- А ведь подружка-то моя – сука! Шалава! Дура набитая! Ненавижу...

Дела что-то совсем не шли .Никакие. Вообще. Алекс выключил компьютер и задумчиво уставился в окно. Устроив себе небольшой отпуск, он хотел не просто отдохнуть , привести в порядок мысли , дела  но и  решить наконец-то …а вот что решить? Какая-то нужная мысль всё ускользала и ускользала. Затем его взгляд упал на скрипку , лежащую в футляре .Кажется она покрылась пылью…Сколько дней он не доставал её? Вообще-то он играл на разных  музыкальных инструментах , но скрипку предпочитал всем остальным. В последнее время он всё чаще брал флейту , выводя всякие грустные мелодии , от которых ему самому уже стало тошно . Не то что бы он был  нецелеустремлённым…Сейчас он просто не мог понять,  к чему, собственно, стремиться. Алексу хотелось играть в своём стиле, сочиняя что-то оригинальное… «Столько хотелось бы попробовать разных вариантов- подумал он, -но …мне уже за тридцать, а я …что я делаю , нужно ли  это кому? Кругом полно музыкантов, и каждый – самый лучший, самый талантливый…»

-         У меня есть одна знакомая- зашедший приятель решил ему хоть чем-то помочь- её зовут Ариадна, может она тебе что-то подскажет.

-         Ариадна- заинтересовался Алекс- помогла Тесею выйти из лабиринта! …

-         Вот- вот – приятель написал адрес- я ей скажу что ты придёшь!

    В назначенное время молодой человек ,слегка волнуясь, стоял на пороге указанной квартиры.

-         Меня зовут Александр, или  просто Алекс- сказал он открывшей двери хозяйке.

-         Я Ариадна- приветливо ответила она .- Проходи, Алекс.

Он шел за ней , закутанной в лёгкую накидку с капюшоном, поглядывая с любопытством, невольно стараясь проникнуть под этот покров таинственности.

    Хозяйка показалась ему довольно молодой, хотя в наши дни люди научились себя считать молодыми и в сорока и пятидесятилетнем возрасте. Стройная, среднего роста…Вот пожалуй, и всё , что удалось ему определить. Она привела его в комнату и усадила за столик таким образом, что всё освещение падало на него , сама же оставаясь при  этом в тени. С минуту Ариадна  изучающе смотрела на своего посетителя. В меру спортивный, вышесреднего роста Алекс , одетый в тёмные джинсики и свободную рубашку с изображением маленьких забавных тигрят, казался немного застенчивым , хотя взгляд его глаз – голубых при свете солнца и совершенно серых при свете лампы, был прямой и открытый , что вызывало расположение и симпатию. Лицо его отличалось не классической но своеобразной красотой, а несколько неправильные черты, мужественные и утончённые одновременно, привлекали внимание.

-         Я видела твои выступления, Александр- наконец произнесла она- мне понравилось. .Что же тебя привело ко мне, чем я могу помочь?

-         А…мне говорили , что ты можешь сказать мне что- то обо мне самом, дать ответы на некоторые вопросы, посоветовать…- он говорил не совсем складно . пытаясь точнее выразиться .- Не зная самого себя вряд ли можно взять верное направление.

-         Согласна. Твои руки , например, и линии на них могут рассказать о тебе, и то- что тебя может ожидать .

Он протянул ладони.

   -Мне когда- то давно гадали и сказали что линии могут меняться со временем.

-         Это верно – ответила она  и коснулась его руки .- Довольно узкая рука для мужчины, но крепкая , длинные пальцы…мужчина с такими руками никогда не будет останавливаться на чём- то одном. Тебе постоянно будет хотеться что- то менять , искать новое , разнообразное…линия Ума клонится к холму Луны – ты чувствителен, пожалуй даже излишне .- Ариадна задумалась .- Чувствительность – это не то качество которое помогает продвигаться в жизни. Но вот здесь , на правой руке , линии идут более уверенно, очевидно ты стремишься работать над собой, преодолевать препятствия, а линия Сердца и ветви от линии Жизни, идущие к Юпитеру ,говорят о том , что в этой жизни ты можешь достичь совершенства.

Алекс почувствовал волнение.        

           -Ариадна, а можешь ли ты мне сказать, есть ли у меня талант, ждёт ли меня успех?

-         Ты , наверное, и сам знаешь ,что если у тебя есть талант, то это вовсе не значит , что у тебя будет успех , и наоборот.

-         Я…я хотел бы чтоб на мои концерты приходило больше людей…-почему-то растерялся он.

-         Для чего? – Ариадна откинулась на спинку стула .- Мне ты можешь не отвечать .Задай этот вопрос себе. Каковы твои истинные желания? Если ты на самом деле хочешь заработать побольше денег - пути решения этой задачи будут одни. А если что-то другое, то- другие.

   Помолчав немного она добавила с едва заметным холодком  в голосе-

-         Если на самом деле тебя интересуют деньги и слава, то в таком случае , лучше всего делать то-  что обычно все делают ради этого.

        Слегка задетый её словами, Алекс задумался.

-         Кофе? –неожиданно с улыбкой предложила она , заметив его реакцию.

-         Да-да , с удовольствием! – живо откликнулся он, продолжая раздумывать  .Эта беседа начинала увлекать его всё больше и больше.

Хозяйка занялась приготовлением кофе на небольшой кухне , располагающейся рядом с гостиной, точнее где-то в её углу.

     Наблюдая за всё такой -же загадочной  Ариадной, вдыхая уютный запах настоящего кофе, молодой человек почувствовал себя на пороге какого-то важного открытия.

-         Признаюсь, я не рассматривал эти вопросы с такой точки зрения- начал он , когда подошедшая хозяйка поставила маленькие чашечки с ароматным напитком на столик .- Мне хотелось бы играть свою музыку, так как я её слышу и чувствую!

        Он встряхнул головой, глаза его вспыхнули .- Это , пожалуй, важней для меня , чем играть и делать то, что мне не близко , но точно принесёт известность и доход! Но я не знаю нужно ли это кому, мои эксперименты многим непонятны!

Ариадна снова изучающе посмотрела на него .Вот он осторожно взял маленькую чашечку с кофе , поднёс к губам…В его глазах , таких выразительных, появилась какая-то мягкость…

Сочетание тонкой, едва тронутой загаром кожи , изящных линий носа и губ, непривычно контрастировало с волнистыми жесткими волосами и щетинистыми бровями, выдавая в нём человека решительного , с характером, но в то же время чуткого и уязвимого в глубине души.

-         У тебя есть свой слушатель- Ариадна сделала маленький глоточек кофе .- Ты должен знать , что бывает так , что что-то на первый взгляд  неправильное , необычное, несовершенное, цепляет чем-то и затем оказывается что это и есть то нужное и главное, имеющее смысл , а не то что вначале кажется правильным и красивым. Чтобы понять, почувствовать,  осознать, прийти к пониманию и восприятию чего-либо, часто требуется время.

-         Я много думал об этом…-Алекс неопределённо развёл руками- но…мои достижения просто смешны…

-         Не надо  привязываться к результатам , люди будут приходить, уходить, менять своё мнение, а ты что- от всего этого зависеть? !- На мгновение Ариадна повернулась к свету, и он увидел искорки в её глазах- Почему ты так не уверен в себе? Если ты сам в себя не веришь, в то что ты делаешь, кто в тебя поверит?!

Алекс молчал. То что он услышал само по себе было не ново, но почему-то только сейчас  он стал осознавать истинное значение этих слов .

-                  Видишь ли ,- продолжила она негромко, но горячо ,- если ты делаешь то что тебе действительно нравится, с увлечением, вкладывая душу – то ты передашь это ощущение и другим людям, а если ты мастер своего дела- то и деньги заработаешь.

-         Кажется ,всё так просто- он улыбнулся и его глаза засветились как-то по- особенному- ну почему именно простые вещи понять бывает сложнее всего?!

     - Значит сейчас ты готов понять это. Знания не сами пришли к тебе, а ты к ним.

             Ариадна замолчала, давая ему время поразмыслить.

-         У меня столько ещё вопросов…- Алекс призадумался на мгновение – а можно я ещё приду?

-         Конечно- улыбнулась она- приходи!…

Они тепло попрощались, и он шёл по улице, щурясь от весеннего солнышка, думая о том ,что теперь есть у него та ниточка , с помощью которой он найдёт выход из своих лабиринтов.

  нет... это тебе не снится..
просто  грезится...
плетеная околесица
и мертвые вечера
знаешь вчера
я была
синицей
клюющей остервенело  руку
завидуя журавлю в небе
и думала
эх мне бы!
но цепкие пальцы почти любя  придушат слегка
от самой себя
спасая,
мол очнется,
окстится,
что ей?
невелика птица.


а ты у себя над пальмами
давно журавля прикармливал
и он потом лапкой когтистой
тискал
и притворялся аистом
ставился
жизни спектакль...
выведен
первый
пентакль
еще один...
и еще..
и вот ты ругаешься
"бля"
мне не хочется журавля
а поздно...  имеет право
ведь все что не с лева –
справа
крепко  теперь журавль
горло сжимает...
 ...а слева синица

сидит смирненько на ладошке
и еще немножко ...


нет это тебе не снится.
культяпистая
синица
не мечется вверх и в стороны
а то,бирюзово вздорное,
зияет  дырами черными


вороны...

***
По безударным гласным - несогласным,
Всем сестрам - по бирюлькам и серьгам,
Весне – дорогу, реки – берегам,
Военным - мира, сексу – безопасность,
Всем гипсовым - по парку и веслу,
Всем девам – непорочного зачатья,
Мне – меж лопаток бабочью иглу,
Тебе – сачок, пенсне, пинцет и ... счастья.

***
двадцать слов тибетской тишины
в желтом замусоленном конверте
двадцать от отчаянья до смерти
двадцать от любви и до войны
все слова на буквы раскрошила
в истину вина сухой вины
жду когда в моих остынут жилах
двадцать слов тибетской тишины

***
Ах, ты, батюшки, княжий омут!
Да еще не подтаял лёд,
но девицы без спросу тонут,
в подресничный ныряя лёт,
этих глаз. По сердечной кромке
бродят, словно на крестный ход...
Князь, ты им подстели соломки
что утонет, что огнь сожрет...
Знать в морозные поцелуи
настигает стрела и ...ах...
Да, мне страшно. Я, княже, чую,
как трещит под ногами страх...


***
Ловцу снежинок, сказок и теней
так давит шею шарф, молитва – горло.
Февраль – торговец днями, фарисей,
сожжет метели ладаном прогорклым.
Здесь святки затянулись на века,
гадать не хватит воска и картона...
И что гадать? Когда наверняка
весну и блажь уже набрал в бутоны
в горшке цветочном сказочный стожар.

А в небе, цвета краденого солнца,
летит, летит чужой воздушный шар,
и девочка... отчаянно смеётся...

Из-за Вас привиделась Цветаева,
Мне шептала строчку: - ах, нельзя.
А с души осыпалась окалина,
Как с безбожно ржавого гвоздя.
И горели лепестками яркими
Вдоль аллеи тени фонарей.
Липы стали триумфальной аркою.
И мы стали, на чуть-чуть, родней.
Мы ругались, темнотою скрытые,
Но слова, как выстрелы, точны.
Привокзально, колоколом сбитое,
Плачет время шелком тишины.

В темноте томилась Ахмадулина,
Пел смычок: "по улице моей"...
И аллеи нервной загогулина
Задыхалась тенью тополей.
Уходила вдаль картинка плоская,
Так звенел Ваш голос серебром,
Вихри слов читали Вы из Бродского,
Про "тетради", что "не знали про"...
И кричала чайка очень мхатово,
И звучал над озером закат,
С ним вступала в разговор Ахматова,
С воспеваньем локтевых заплат.

А потом, вдыхая Пастернака, мы
Ждали. Все пределы замело.
Объяснялись по ладоням, знаками,
Две свечи дарили нам тепло.
И сплетаясь в нежном единении,
Тени целовались на стене.
За молчаньем - рук переплетение,
В плотно-зыбком невесомом сне.
И до крови, на губах закушенных,
До безумства гулкого в зрачках,
Признавались, что друг другу сужены,
При давно потушенных свечах...