1
Сквозь сумрака немую синеву
Воды холодной глянцевая гладь!
О, Город, опрокинутый в Неву!
Ты продолжаешь над Невой стоять.

2
Глядели голые витрины
Глазами брошенных невест.
Покинул парусник старинный
Свой позолоченный насест.

Сошли со стен картины в рамах.
Исчезли стулья и трюмо.
Твоё последнее письмо –-
Колючих фраз кардиограмма.

Конверт лежал в забытом блюде.
И лампа таяла в ночи.
Я отдала каким-то людям
Уже ненужные ключи.

3
В этот город я был
Безнадежно влюблён.
Был я высмеян им,
А затем позабыт.

Шли сквозь тени дворцов
И молчанье колонн
Перекрёстки надежд,
Переулки обид.

4
Не узнала я улицы прежней.
Все чужое, куда ни взгляни.
Светофоров трёхглазых скворечни
Приютили цветные огни.

Но сквозь дымные звуки моторов
Я услышу твой голос, когда
Ты прошепчешь: "Покинь этот город.
Он такой же, как все города."

5
Я в городе забвенья твоего
Приют не нахожу.
На мостовой, припорошенной снегом,
Мои ступни следов не оставляют.
И бестелесной спутницы моей,
Холодной тени,
Со мною рядом нет.
Мостами опоясанной реке
Мое изображенье не угодно.
Вопрос мой не услышан остается,
Когда прошу ответить, почему
Который год в том доме, на углу,
И музыка, и смех.

6
Мой голос глух и непослушен.
Ты отвечаешь не спеша.
А фонари в застывших лужах
Со звоном пьют на брудершафт.

Но праздник их недолговечен
И зыбок сумеречный свет.
Смотри, с небес спустился вечер
И зажигает звездный след.

Он ресторанов и пиццерий
Хозяин черный и немой.
Бесшумно открывает двери,
Идёт по улице прямой.

Он дышит запахом жаровен.
Окутан пеною пивных.
А месяц, бледен и бескровен,
Глядит на подданных своих.

7
первое

Зачем ты, лето, к нам спешишь?
И так жара ползёт за тридцать.
Дома, надвинув шляпы крыш,
Хотят под ними раствориться.

Дитя побочное земли
И города, чьё сердце -- камень,
Трава сквозь тяжесть серых плит
Глядит зелёными ростками.

И не укрыться в склепе стен,
Где, как в пылающей печи.
И я в свою вжимаюсь тень.
И повторяю: «Не молчи».
второе

Свобода душная моя
Зовёт на все четыре стороны.
Сквозь улиц пыльные края
Туда, где дышится просторно.

Чтоб, облако держа за нить,
Средь угасающего дня
Твой грустный голос уловить:
«Люблю, но не зови меня.»

Шарик жил в лесу и жил,

Часто ночью он грустил.

Как же плохо без друзей,

Хоть слезами лес залей!

Время вышло унывать,

Друга Шарик стал искать,

Шёл тропинкой он лесной, 

Был в душе его покой.

Вдруг в улыбке заяц встал,

Перед псом он не дрожал:

- И куда ж  идёшь ты, пёс,

Вижу, твой по ветру нос?!

Шарик в радость перед ним,

Шарик был неутомим:

- Друга, заяц, я ищу,

Иль один я пропаду!

Так давай с тобой дружить,

Кров и пищу ту делить!

Зайчик счастлив тоже был,

Псу взахлёб он говорил:

- Это, знаешь, не вопрос,

Я дружить, согласен, пёс!

Подошла неспешно ночь,

И друзья поспать непрочь,

Улеглись они под куст,

Не раскрыли даже уст.

Вдруг меж ними мышка, шмыг,

Пёс пустился в дикий крик,

Громко лаял и рычал,

Зайчик слов не удержал:

- Что ты лаешь, дикий пёс,

И на нас найдётся спрос!

Волк сюда примчится вмиг,

Потеряешь, свой ты лик,

Съест обоих нас за раз,

Это мой последний сказ!

Пёс на зайца посмотрел,

Грустной думкой овладел:

«Ненадёжный заяц друг,

Он боится всех вокруг!

Волка нужно мне искать,

С волком дружбу ту держать»!

Восвояси отбыл пёс,

Он в кусты глазами врос.

Перед волком пёс предстал,

Взгляд он с волка не спускал:

- Друга я себе ищу,

Иль один я пропаду!

Так давай с тобой дружить,

Кров и пищу ту делить?!

Другу волк безмерно рад,

Волку лес не тесноват:

- Это знаешь, не вопрос,

Я дружить, согласен, пёс!

Ночь спустилась на простор,

Стал для них ночлегом бор.

Тут лягушка, прыг, да прыг,

Пёс налился гневом вмиг.

Он залаял, зарычал,

На весь лес её ругал.

Волк разгневан тоже был,

Перед псом он землю рыл:

- Что ты лаешь, дикий пёс,

И на нас найдётся спрос!

Вот придёт сюда медведь,

Нас медведю не жалеть!

Шарик думкой овладел,

Он на волка не глядел:

«Ненадёжный волк дружок,

И какой от волка прок!?

Мишку надобно найти,

В нём мне друга обрести»!

Он медведя отыскал,

Перед ним с улыбкой встал:

- Друга я себе ищу,

Иль один я пропаду!

Так давай с тобой дружить,

Кров и пищу ту делить?!

Мишка тоже очень рад,

Говорил он, не в разлад:

- Это, знаешь, не вопрос,

Я дружить, согласен, пёс!

Хороша в берлоге ночь,

Мишка с псом поспать не прочь!

Уж пред ними прошуршал,

Пса на лапы он поднял.

Пёс пустился тут же в лай,

Всем хоть уши затыкай!

Рассердился вмиг медведь,

Мишка в гневе стал потеть:

- Наш короток будет век,

Коль придёт тот человек!

Шкуры снимет с нас, поверь,

Взглядом ты меня не мерь!

Шарик вмиг осиротел,

Он на Мишку не глядел:

«Мишка, видно, тоже трус,

У него трясётся ус!

Человек, видать, сильней,

Лучше жить уж у людей»!

Поспешил в деревню пёс,

Рядом с домом в землю врос!

Человек пред ним предстал,

Пёс ему в сердцах сказал:

- Друга я себе ищу,

Иль один я пропаду!

Так давай с тобой дружить,

Кров и пищу ту делить!

Человек был очень мил,

Слов напрасных он не лил:

- Это знаешь, не вопрос,

Я дружить, согласен, пёс!

Ты во двор сейчас ступай,

Там и будку обживай,

Домик станешь мой беречь,

Да имущество стеречь.

Шарик ночью не скучал, 

Всех от дома лаем гнал,

Человек тот видел сон,

Был цветным и сладким он,

А в глазах собачьих свет,

Будет кость ему  в обед!

Конец

Автор: Виктор Шамонин-Версенев
Читает: Александр Водяной

А. Н. (Ч. К.)

Я не пил уникального,
я не пил при свечах,
потому что бокального
века голос зачах.

Ах, Паола, Паолушка
Виардо, не спiвай.
Над могилой, над колышком,
не буди иван-чай.

Иван-чай ароматами
растревожит во сне
тех, кто были солдатами
на последней войне.

И глазницами страшными
поглядят из могил,
не балованных брашнами,
кто амврозий не пил.

Без укора, без наглости,
только так поглядят,
что не выдержим жалости
деревенских ребят.

                                                                                                       96

Засыпает   песками  дней

Вешний  берег  и  русла  грёз,

Где  уже  не  поёт  Орфей,

И  пожухли  бутоны  роз.

Сад  желтеет  жарою  ос.

Жалит 

жалость  вослед,

И  жаль,

Что,  забыв  голубых  стрекоз,

От  пожаров  сереет  даль.

Сединою  повеет  снег,

Возвращая  прозрачность  строк,

Ту,  в  которой  возьмёт  разбег

Ледоколом  апрельский  слог.

2003

Страна тридцать лет на карантине,

Орел двуглавый , он же - мутант.

Бурый медведь на белой льдине,

Законодатель – дилетант.

Апофеоз конституции куцей

Плешивый вирус в короне.

Взамен революции – отдых в Турции,

Оно, как известно, не тонет.

Всё что советскими было открыто

И «просвещения дух»

Они променяли за право в корыто

Залезть, отодвинув двух.

13 марта 2020

О Девиде Гарретте молвлю я слово сегодня.

Миллионы его пылких и неудержимых почитательниц...

Да, даже неисчислимое число почитательников...

Вердикт — гений, гений, да кто же он еще!!!

И мне кажется, ослепительный он.

У каждого композитора находит его чудное мгновенье и совершенно изумительно интерпретирует в сознании своём. И воплощает, воплощает...

Ну, разбомблённый англосаксами Альбинони не в счёт. От его нот и вправду, кроме адажио, почти ничего не осталось. А остальные?

Шучу, конешно, что мне ещё остаётся в конце моей нелепой жизни делать.

Но, в каждой шутке...

А в общем-то, чего на самом деле хотят от всего нашего музыкального мира, и меня в отдельности, два блистательных индивидуалиста — Ванг и Гарретт. Соблазнить, соблазнить многократно! А потом, покинуть...

И я не могу даже посоветовать, что же подслушать Вам, мой читатель, из глубин Девидовых скрипкок, хоть и из Страдивари, да хоть даже из той, со шнурком в ухе музыканта. Шопен, Альбинони, Скарлатти, Равель...

А как он играет выражениями своего лица! Лучится глазами!

Безбрежная нежность неподдельная... Слушать всё и всем! И навсегда!

-1-

Небесный град

Лопасти работают как надо,
поднимают-вскидывают пыль.
Ты бы насмотрелся до отпада,
если б видел их, Иезекииль!

Пастухи, торговцы, брадобреи -
гордые, как дикий виноград,
вы уже не древние евреи,
вам такое видеть не в отпад.

Вот пилот чего-то не расслышал,
и махнул рукою - Дьявол с ним!
Прогуляться в южном небе вышел
небольшой небес Ерусалим.

И на бортовой его панели,
где - на скотче - Лена из Апсны,
все сапфиры сразу засинели
первыми цветочками весны.

И пошёл он вверх, темнея брюхом,
громкий, страшный, яростный такой.
Если можешь, Господи, то Духом
страшное мгновенье успокой.

Пусть и борт-стрелок и борт-механик
не поймут уже, что, завалясь,
он уходит в вечность, как Титаник,
что с Тобою вышел он на связь.

-2-

Саша

- Очень быстро собраны манатки,
быстро зашнурована шузня.
Воздух голубой горячий сладкий,
что ты будешь делать без меня.

Не венецианские бауты,
не бокалы матушки Клико,
юность - это зелень Гудауты,
пепел на губах и молоко.
.....................
Где-нибудь в московском магазине
небольшую книжечку найду.
Мальчик (а ладонь на магазине)
сочиняет песню на ходу.

Собраны манатки. Будет слава.
Будет всё - навылет, навсегда.
Над швабоды гузкою картавой
усмехнётся дальняя звезда.

Дальняя звезда - ладонь открыта.
Для одних - пощёчина. Другим -
рюмочка за стойкой общепита -
Помним. Не забудем. Не простим.

-3-

Мишин сон

Сивая кобыла прискакала -
опрокинуть банку на скаку.
Потому что Миша аксакала
вспоминает - с дыркою в боку.

Вспоминает небо голубое,
вспоминает крики ишака.
Ничего осталось после боя
после небольшого кишлака.

Сивая кобыла с громким криком -
скачет и кричит Иа-иа!
Вы не умывались из арыка?
Вам и не отмыться, господа.

Миша засыпает, до кровати
двух шагов каких-то не дойдя.
Видит небо - дырочку в халате,
бороду курчавую дождя.

-4-

Джан

Наташе

Джан — душа, которая ищет счастье.
(туркменское народное поверье)


Руки худые, как спицы,
у моего близнеца.
Светом вскормили глазницы
взгляд - золотого птенца.

Руки торчат из пижамы,
нет подходящих пижам.
Как только нас нарожали -
этих, из племени Джан?

Солончаки и болота,
озеро с мутной водой.
Капелька тёплого пота
веко покинет звездой -

падая, рушась, сверкая.
Кто ты? Скажи мне. Скажи.
Пляска у местных такая -
блещут белки, как ножи.

А за стеною гитара -
брень-брень мотивчик-пустяк.
Джан и в разгаре базара
стоят какой-то медяк.

Джан продаются горстями,
души дешевле мослов.
Мимо проходят крестьяне
и покупают ослов.

Воздух то кислый, то сладкий -
мясо, урюк и гатык.
Взгляд, как птенец в лихорадке,
прятаться в веках привык.

Мы доживём. До рассвета.
Мы не уйдём в камыши.
Боль, что на сердце надета,
быстро снимать не спеши.

Скоро схожу за кефиром,
хлеба куплю, сигарет.
Хрустнет солёным такыром
под каблуками паркет.

Руки вдевая в аляску,
выйду к другим миражам,
поцеловавшие пляску
губы - подставив ножам.

-5-

Букет Абхазии

16 октября 2019 поэту и воину
Александру Бардодыму
исполнилось бы пятьдесят три года.


Что-то горькое, словно рябина, сегодня во рту.
От рябины не спрячешься даже за горы Кавказа.
Пусть абхазские звёзды по синему небу плывут,
но рябина моя и твоя - это горькая фраза

на московском, на том, что привычка, и кровь, и вода.
Оседает снежок, словно ангела дикого перхоть.
А на небе абхазском такая большая звезда.
Только поздно куда-то калеке за звёздами ехать.

Принимаю, что есть - хоть погоду, такой холодец,
что рука поневоле потянется к тёплой Столичной.
А в букете Абхазии - пчёлы, шмели и свинец.
Ты - сорвал. Я живу - всё отлично. Точнее - различно.

-6-

Сухум, Незнакомка

Наташе

Широка эта ночь, темнота широка.
Принакрылась овчинкою муза.
Только вспыхнет звездой одиночный АК.
Спи спокойно, предместье Союза.

Будет полночь глуха. Словно всадник устал
докричаться до конского уха.
Там, где чёрной горы ледяной пьедестал,
видит Врубель глазастого духа.

Тот корнями своими пронзил красоту -
нежность Юга, приморскую кромку.
Муза спит, и во сне так похожа на ту -
перья страуса, шёлк - Незнакомку.

-7-

Колыбельная для субмарины
 
 
Очень мягкая перина –
Млечный Путь. И только там
засыпает субмарина,
как положено китам.
 
На земле идут осадки
и дела вершатся тут.
Субмарины и косатки
в небо чёрное идут.
 
Спать уходят чёрным скопом,
засыпают в унисон.
Самым сильным телескопом
не тревожь их вечный сон.
 
Не обшаривай лучами
небо, отклика не жди.
Субмарины замолчали
на космической груди.
 
Им закроет небо веки,
и – волшебен этот сон –
в незатопленном отсеке
заиграет патефон.
 
И закружит под иглою
песню берега и дня.
Надо всей вселенской мглою
лодка вздрогнет – Жди меня!

-8-

Песня о непопавшем в Рай

Всякой твари в раю не по паре.
Обещал Ты, а следственно - дашь.
Потной кучею в южном загаре
в двери ввалится весь экипаж.

Не поверят. А после - привыкнут.
Но привыкнут они не совсем.
И порой головами поникнут -
вроде, все тут, а вроде - не все.

И по этой вот самой причине -
так и водится между людьми -
наливает мужчинам мужчина,
поминают товарища Ми.

Поминают не тонны металла,
не винты, не горючую вонь,
а того, кто вздохнул так устало,
превращаясь в летящий огонь.

Кто разлёгся на пыльной кровати,
и обломки свои разметал,
где одна лишь шайтанова матерь
обнимает в предгорье металл.

-9-

Кукушка
 
Давным-давно, ведь я не помню дат,
и помню кое-как об этих датах,
давным-давно прочёл я про солдат,
о финнах в маскировочных халатах.
 
Наверно, это был обычный день,
а может, ночь, я по ночам читаю.
Мне смерть в глаза взглянула. Ясен пень,
она была блондинистой – простая,
 
скуластая, похожа на мордву,
прицелилась. И всё же не нажала.
Вскочила. Испарилась на ходу.
Снег не растаял, где она лежала.
 
И только ёлок снежный маскарад
внезапно расступился перед нею.
Мелькнул и скрылся белый маскхалат.
Читаю, и гриппую, и бледнею –
 
ведь мог бы я сейчас лежать в снегу,
и красным бы забрызгалась опушка.
Лежу, температурю, ни гу-гу
в часах "Маяк" суомская "кукушка".
 
-10-

Три сестры
 
Я из города ехал на старом такси –
это то, что я помню о годе.
Да, ещё – благодарен, рахмат, grand merci,
золотистой осенней погоде.
 
Мой попутчик куда-то на сопки смотрел
так, как смотрят на всё напоследок.
Он из города ехал, в котором имел
трёх сестёр – трёх весёлых соседок.
 
Ну а я всё пролистывал новый журнал –
то Дальстрой в нём мелькал, то Мещёра.
Я недавно одну из сестёр возжелал
в плеске выпивки и разговора.
 
А она мне сказала, что я её брат,
и все трое налили за брата –
за того, кто однажды отчалил в Герат
и уже не придёт из Герата.
 
Та, которая... Та, от которой дрожа...
В общем, та, о которой я плачу...
Я её обнимал на правах миража,
обнимал, понимая, что значу.
 
Уезжая, в киоске журнальчик купил
с перестроечной прозою года
про того, кто своё до конца оттрубил,
про врагов ВКП и народа.
 
Мчалась "Волга" сквозь радостный солнечный свет,
сеял дождик, открылась страница,
и открылся рассказик про тех, кого нет,
и про их загорелые лица.
 
Я не помню его. Он таким же, как все,
был тогда – мол, слегли не за дело.
Дождик сеял. Темнело и мокло шоссе.
И сестра, прижимаясь, жалела.

-11-

А я ещё нет

Нас осень в лужицы макала.
А в это время - гладью вод -
на португальское Макао
ходил прекрасный пароход.

Труба дымила, флаг струился,
как пламень ясный, над кормой.
Но дождик падал и глумился
и над тобой, и надо мной.

Всё шли и шли, и шли осадки.
И мы садились под грибок,
чтоб сигаретный запах сладкий
от кислой влаги не намок.

Воротника лоснилась шёрстка,
дома попрятались во мглу.
А двое из Североморска
не попрощались на углу.

Один хлебнул по полной мере -
Афган, сверхсрочная, такси.
Другой то пьёт в осеннем сквере,
то бродит где-то по Руси.

Точней, не бродит. От укола
живёт до пригоршни лекарств,
но...
Помнишь Царство Рок-н-Ролла
среди других прекрасных царств,

мой друг, мой брат, бомбящий в ночку -
пылает сцена, всё в огне!
Прекрасною ударной бочкой
прекрасный пароход на дне.

Рассеял сумрак января

фонтан заснеженной сирени,

и ветки звоном хрусталя

тревожат дремлющие тени.

Морозным воздухом пьяна

платком пуховым машет ива,

созрела полная луна

уже до белого налива.

Со всех сторон слетелись ветры,

на крышах крошки звёзд клюют...

поклон тебе - мой ангел светлый -

что в доме и в душе уют.

Валерий Мазманян

                                                                                                 210                                                                                 

                        Из Цикла строф  «Мазками»                                  

Меж цветами и небом витает душа,

Выше роз, ниже звёзд воспарив, не дыша.

Где сознание с плотью блуждают, греша, –

Тело, может, и вянет.

                                       Но зреет душа…

2011