-1-
Im Westen nichts Neues
"и веки разъедало дымом,
конечно, только им, до слез"
Т. Кр.
Облако в небе идёт кораблём.
Ранний торжественный час.
Если сегодня мы вас не убьём,
думайте завтра про нас.
Я понимаю, что вам нелегко -
кровь и говнище и вши.
Но если можно стрелять в молоко,
в сердце стрелять не спеши.
В поле - пшеница, глаза васильков.
Осенью всё загниёт.
Жарко с утра. Но "чилийских" штыков
вряд ли расплавится лёд.
Я достаю из штанов карандаш.
Если я буду убит,
может быть, ты ей письмо передашь,
добрый француз или бритт.
Девка хорошая - кровь с молоком,
пела в церковном хору.
Жаль мне, что с нею ты не был знаком
раньше, чем я здесь помру.
Многого жаль мне - пшеницу, цветы,
облако над головой.
Жаль, что, наверно, мне встретишься ты
в следующей штыковой.
-2-
Billiger Fick
Выхожу одна я на дорогу -
гололёд, и холод впереди.
Накопилась скверна понемногу
у меня в простуженной груди.
Я надела шляпку, тканной розы
лепестков чуть слышен аромат.
А вокруг одни туберкулёзы
по делам копеечным спешат.
Нечего мне делать возле банка,
постою у церкви на углу.
Унесла супружницу испанка -
я вдовцу забыться помогу.
Он проснётся. Не узнает сразу.
Побледнеет, тень её крестя.
Но зато любовную заразу
не найдёт неделею спустя.
-3-
Небесные
В сумерках районная столовка.
Тёплый кофе, сладкий маргарин,
пахнет рыбой, варится перловка,
вытекает желтизна витрин.
Мужики в замасленном и мятом,
грузчики, рабочие в порту,
люди с настоящим ароматом
здесь подносят стопочку ко рту.
Байрон, выбирающий натуру
для стихов про духов мятежа,
заходи! Гляди на клиентуру -
вот она сидит и ест с ножа.
Кадыки торчат из-под щетины.
Это впрямь - мятежный страшный сброд,
то ли рыбаки из Палестины,
то ли гладиаторы. Но вот -
закусили сладкую, рыгнули,
и пошли на выход не спеша,
реплики теряя в общем гуле,
сложенными крыльями шурша.
-4-
Сельский клуб, танцы, 1946
Е. Ч.
В сельском клубе музыка и танцы,
и, от первача слегка хмельны,
приглашают девушек спартанцы -
юноши, пришедшие с войны.
Женское встревоженное лоно,
паренька корявая рука -
и течёт из горла патефона
вечности горячая река.
Пахнет от спартанцев спелой рожью.
Звёзды нависают над рекой.
Женщины - не справиться им с дрожью.
Паренькам - с голодною рукой.
Прижимают женщин, женщин гладят.
Мирный год - он первый, вот он - тут.
У спартанских юношей во взгляде
ирисы сибирские цветут.
Музыка играет. Дым струится.
И дрожат в махорочных дымках
рядовых классические лица,
васильки наколок на руках.
"В результате победы Майдана и ответной агрессии Кремля, развязавшего передел границ в Восточной Европе и т. д. и т. п., и т. д., и т п."
Рот (а может - пасть?) разинулся. Прозвучали первые слова. И сразу же - от смрада лжи - завяли уши и комнатные растения. Как только просмердела ложь про "передел границ", так сразу и завяли. И только в глазах немой вопрос - а Германия? а Югославия? а Косово? Но ничего на это не ответит смрадно лгущий рот (пасть?). Продолжит смердеть, пока не врежет по гнилым ядовитым зубам просто мимо проходивший русский человек.
А ещё - всегда и везде - в градации грехов первым грехом была неблагодарность. Ну, было так принято в патриархальных, этим они и держались и держатся. Поэтому, когда в радиостудии молодая ведущая-еврейка (!) отзывается на слова Путина о польском после словами - Фу, как грубо! Как некрасиво! - не превращается ли она на глазах из симпатичной девушки в смрадную самку йеху с радиостанции Йеху Москвы. Не выпадает ли она с тем самым грехом на устах из человеческого сообщества? Не выпадает ли она туда, где Вы, г. Деникин давно находитесь душою - в круг девятый, в самый страшный круг самых страшных грешников - неблагодарных.
Поэтому я Вас, к слову, и в эсэсовской форме не вижу. Да, её носили конченные мерзавцы. Но и они умели проявлять боевую смелость, и они обладали личным мужеством. Вы же - это что-то из РОА, маленькая шавка нацистской русофобской пропаганды, презираемая и псами и волками этой пропаганды, чувствующими в себе "кровь господ".
И наконец, несколько слов в защиту фашизма. В защиту от Вас, от Вашей безграмотности, в конце концов - от Вашей глупости.
Ни национальный, ни расовый подход не свойственны для фашизма. Достаточно почитать книги великого итальянского философа (по сути - создателя фашизма) Д. Джентиле, чтобы понять это. Если и этого не достаточно, советую узнать о количестве евреев в итальянских фашистских интеллектуальных учреждениях. Меня - человека интеллектуально честного - всегда передёргивает, когда фашизм путают с национализмом и тем более - с национал-социализмом. Достаточно хотя бы доли интеллектуально й совести, чтобы понять, что нет ничего общего между традиционалистским проектом фашизма и оккультно-модерновым национал-социализмом - совсем разные ценности, совсем разные подходы к личности. Увы, ирония истории беспощадна, и собачья свадьба сбрендившего лидера Италии с фюрером прилепила название фашизма к тому, что очень и очень далеко от коллективистски -цеховой идеологии, не самой худшей среди имеющихся.
Вы же - просто гнусны. И я понятия не имею - кто дал Вам право говорить от имени украинцев. Моя мама, моя мама-украинка, просила передать, что она плюёт в Ваше бессовестное лицо, на котором так чётко проступают черты человекообразного, описанного деканом Дублинского собора.
Красная цена
Автор ТрубачЕсли лето
Наташе
Неба-то сколько здесь, раз.
Сколько рассвета-то, два.
Щурит угорский свой глаз
утренний ветер-мордва.
Ноги не ходят уже,
дышится тоже... Плевать!
В царстве прекрасных ужей
встретим ужиную мать.
Есть у неё изумруд.
И, кто его увидал,
те никогда не умрут.
.........................
Озеро. Утро. Причал.
Доски уходят в туман.
Гнутся они под ногой.
Триста рябиновых грамм
выпей. Поплачь надо мной.
Я не приду. Ты одна.
Солнце заходит. Зашло.
Ил подымает со дна
возле причала весло.
Ил изумруден в воде.
Что я наделал, дебил?
Ил у меня в бороде.
Рыбки, созвездия, ил.
Вермут
Утром проснёшься. Как тёплая баба,
ходит по дому заря.
Радиоточку, хрипящую жабой,
ночью не выключил зря.
Пусть. Всё нормально. Ну, жаба. Прекрасно.
Жаба рыгочет в пруду.
Светит трава земляникою красной.
Я на прогулку пойду.
- Пётр Никодимыч, – скажу – Как свежо-то
пахнет в саду. Будет гром.
Глаша прошлёпает к старым воротам
с полным до края ведром.
Реки молочные. Нежность сезона.
- Глашенька, с нас, как всегда?
Пахнет цветами, клубникой, озоном.
Вермутом пахнет звезда.
Король
Прощайте, король, и простите
судьбу ли, себя ль самого.
Стокгольма прекрасного житель
не сможет понять одного,
точней, одинокого. Шпагу
тот гладит, и шпага блестит.
Судьба не простила отвагу,
а сам он судьбу не простит.
Она полетела с откоса.
А всё же, что нам до судьбы!
С отстреленным кончиком носа,
с привычкою к дыму пальбы,
ты будешь – навеки – последним,
кто с жизнью расстался в бою.
Вчерашних безумий наследник
во-первых восславит уют.
Во-первых – ослабшие духом,
в-двадцатых – безумные им.
И черепом с дыркой над ухом
дух этим безумьем храним -
пуста черепная коробка,
в ней только метельная мгла.
Взвивайся, шампанская пробка!
Мы выпьем за ваши дела,
враги, Императоры, други
в аду, напрямик говоря,
где буйствуют нарвские вьюги,
горит над Полтавой заря.
Луидор
Восемнадцатый век. На лужайках роса
и овечки, овечки, овечки.
Догорают к утру за окном голоса,
расплавляются сальные свечки.
И сидят сизари, облепляя карниз,
голодранцы и символы Духа.
За окном – Сен-Жермен и какой-то маркиз,
две графини, две девки, старуха.
Продолжалась игра от зари до зари,
от подмышек и пахов смердело.
То и дело шептал Сен-Жермен – Всё гори!
Кое-что в результате сгорело.
Кое-что. И дотла. В этот утренний час
ни селитра не пахнет, ни сера.
Только белою розой маркизов атлас -
полу-годом забот парфюмера.
- Всё сгорит? – говорите, – Вы правы, дружок...
Но не скоро. Не в эту ведь пору.
Доиграем сейчас и пойдём на лужок.
.........................................
- Я узнал его по луидору.
Две песни островитян
Наташе
-1-
Gently Johnny
Я руки ей кладу на грудь,
ладони грею над огнём.
Забудь, любимая, забудь.
Забудь, любимая, о нём.
Пускай глаза его темны,
и губы – сладкий полумрак.
Он к нам приехал из страны,
где всё не то и всё не так.
Пойдём гулять. Пугливых стай
на скалах острова не счесть.
И скоро будет месяц май -
чему цвести, тому расцвесть.
Пойдём, и вереск пропоёт
в пчелином ветре над скалой,
что ты смешала чистый мёд
с чужой холодною золой.
Нас ночью двое – ты и я,
да птица с дерева слетит -
и ядовитая змея
в когтях крылатой проблестит.
-2-
Поющая в пабе
В лучшем своём наряде
вышла ты на подмостки,
и зарыдали bляди -
речками по извёстке,
и зарыдали тоже
пьяные их матросы,
и у меня на коже
плачут твои засосы.
Плачет весь город Дублин
прямо тебе в колени,
плачет, тобою пригублен,
рыжий, бледный мой гений -
девочка – платье за грошик,
девочка – песня за шиллинг.
В платье в белый горошек
нежность волны зашили.
Спой же так, чтоб я умер!
Пой, отмачивай корки!
Пусть захлебнётся зуммер
в Таллине, а не в Корке.
Это звоню куда-то
в Дублин, в кабак, певице,
словно матрос поддатый,
словно летящей птице.
Господи, как же молод -
голос – в ветре и в птицах!
Пьян! А виновен солод
на золотых ресницах.
Летящий почти на драконе
Наташе
Летит куда-то мотылёк,
несёт героя
на огонёк? на уголёк?
Скорей, второе.
Герой – поэт, дитя обид,
дитя проклятья,
седой от времени друид
в цивильном платье.
В руке – какие-то ключи,
в лице – отвага,
в словах его кровоточит
морская влага.
В душе его – стальная нить,
как связь столетий.
Возьми и просто обними
несчастья эти.
Письмо Бертрана Перри
Дорогая, покуда живой. Говорю
с чистым полем и ранней звездою.
Только чувствует сердце, приехал к царю
я себе на беду за бедою.
Всюду степи да снег, да шалит мужичьё,
волки воют – не снилось такое.
Городок небольшой, и пространство ничьё
убегает на юг за рекою.
А царя я видал. Это сущий медведь.
Я порой просыпаюсь от страха -
то ли звякнула милостью мелкая медь,
то ли щёлкнула мёрзлая плаха.
И от этого в сердце такое, поверь, -
там зараз чернота да истома.
Вот сейчас постучат кулачищами в дверь,
и – Гуд монинг, гнилая солома.
В общем, так и живу. И до ветра бегу
в русской шубе – в мохнатом овраге.
И пишу я тебе на осеннем снегу
то, что страшно доверить бумаге.
Красная цена
Свяжут руки и скопом гудящим
повлекут до хором расписных,
норовя всё сильнее и чаще
императору двинуть под дых.
А в пыли остаётся дорожка,
словно кто-то просыпал деньжат.
И сверкает дороги окрошка,
и монеты в окрошке лежат.
Ах ты, Господи, эти монетки!
Ах ты, красное их серебро!
Повезут императора в клетке
и подвесят потом за ребро.
Но никто не нагнётся проворно,
не положит монету в кошель.
Громко каркает вспугнутый ворон,
да качается тонкая ель.
Нет охочих до денюжек алых.
Им цены-то особенной нет,
коль сияет в мошне у бывалых
аж по тридцать заветных монет.
Таллин, ноябрь, восемьдесят второй
Осенью трамваи уезжают
далеко – там плещется река,
и печально чайки провожают
пассажира, спящего пока.
А потом он приоткроет веки,
и куда-то брови поползут -
за такие медленные реки
осенью трамвайчики везут.
Дома ждут столичные пельмени
в соусе, аж капает слюна.
Но скребут деревья-привиденья
по стеклу трамвайного окна.
Так скребут, что просто вянут уши.
И совсем уж страшно за окном
движутся осиновые души
на пути в ближайший гастроном.
И блестит, как маленькая фикса,
между облаков одна звезда.
Вот мы и доехали до Стикса.
Выходи и стройся, господа.
Дома ждут. Но дома не дождутся.
Пассажир приедет, хлопнет дверь.
Домом пахнет ужин. А вернуться
пассажиру некуда теперь -
за окном метнётся тенью что-то,
пёс провоет, хрустнет ли паркет -
у него теперь одна работа,
он хранит в себе нездешний свет.
Ворона
"У нас здесь Пушкин. [...] Вы знаете, что он
издает также журнал под названием «Современник».
Современник чего? XVI-го столетия, да и то нет?
Странная у нас страсть приравнивать себя к остальному свету.
Что у нас общего с Европой? Паровая машина, и только."
П. Ч.
- В этой страшной стране негодяев,
в этой жуткой и страшной стране, -
промелькнувшая тень. Чаадаев
сумасшествует в мокром окне?
Нет, не он – пролетела ворона,
и прокаркала – Дёготь и мрак!
И свободы демарш похоронный
подхватила цепочка собак,
и пошла по Зарядью свобода -
лают псы, матерится во мглу
старый будочник – пастырь народа
в карауле на тёмном углу.
Старая песенка
По каким дорогам ходишь, лапа?
Каблуки сбиваешь обо что?
Помнишь, снег и пёстрое от крапа
голубое модное пальто?
Не сказала мне, что я скотина.
Проплывают птицы в облаках.
До сих пор уходит Валентина
на своих высоких каблуках.
Ходит в них и в песенке советской,
от высоких туфелек устав.
До сих пор стоит на Тихорецкой,
ожидая девушку, состав.
По снежку переставляя ноги
в туфельках, как молодость и сон,
оббивая чёртовы пороги,
ты однажды выйдешь на перрон.
В песенках поют о настоящем.
Длинный поезд – старая гюрза.
Промолчишь ли ты в купе курящем
про свои печальные глаза?
Кабинет
Усики, петлички, портупея,
маленькие зоркие глаза.
Как там говорилось у Матфея?
Ровно в полдень грянула гроза,
закатилось солнце, пали стены,
треснул камень, наступила тьма.
Перекур. Пластинка. "Звуки Вены".
Музыка, сводящая с ума.
Леди
Долго куришь около подъезда,
криво улыбаясь тёмным ртом.
Леди Макбет Н-ского уезда,
расскажи – ты знаешь, что потом?
Пепел украшает сигарету
светло-серым жемчугом тщеты.
Завтра напечатает газета
два столбца о том, какая ты -
как смеялась, вытирая руки,
как смотрели серые глаза,
и т. д. Но не о том. От скуки,
от тоски сорвало тормоза.
И тоска вложила, что вложила
в руку и в глаза. Осенний мрак.
Кухня. Вечер. Взвизгнувшие жилы.
Кровь не остановится никак.
Долго-долго вздрагивает тело
на полу. Но жизни больше нет.
- Я не знаю. Просто захотела.
Лампочка мигает. Гаснет свет.
Здравствуй, Катерина. Ночь сгустилась.
Волки воют. Подпевают псы.
Это мне прощание приснилось
с девушкой невиданной красы.
Надо мной темнеет небо ваше.
Пьёт колдун болотное вино.
Отчего он так велик и страшен?
Отчего мне это всё равно?
Отчего готова мне могила,
отчего ложиться мне в неё?
Над могилой Бурульбаш Данило
песню малорусскую споёт,
и пойдут по небу, словно кони,
вороною ночью облака.
Так строги святые на иконе,
что не поднимается рука,
не кладётся крест, не держат ноги.
И спустя не знаю сколько лун
пыль клубится на большой дороге,
кровь кипит, мерещится колдун.
Волки воют. Подпевают псы.
Это мне прощание приснилось
с девушкой невиданной красы.
Надо мной темнеет небо ваше.
Пьёт колдун болотное вино.
Отчего он так велик и страшен?
Отчего мне это всё равно?
Отчего готова мне могила,
отчего ложиться мне в неё?
Над могилой Бурульбаш Данило
песню малорусскую споёт,
и пойдут по небу, словно кони,
вороною ночью облака.
Так строги святые на иконе,
что не поднимается рука,
не кладётся крест, не держат ноги.
И спустя не знаю сколько лун
пыль клубится на большой дороге,
кровь кипит, мерещится колдун.
Листвы потемневшую медь
забрать с собой ветер хотел,
осенние сны досмотреть
позволила клёнам метель.
Рябиновый грозди ожог
пугает чахоточный лес,
латунного солнца кружок
скатился по крышам, исчез.
Что вспомнится - бледность лица,
молчание, вздохи без слёз,
в краю тёплом снятся скворцам
родимые пятна берёз.
Пурга сошла ночью с ума -
к утру все дворы замело...
а вдруг не обманет зима -
и можно судьбу набело.
Валерий Мазманян
236
обет безрифмья
Когда уходят поэты –
Не падают с неба звёзды,
Суда не теряют курса,
Не рушатся города.
Просто стихи-сироты
По миру разбредутся
Или душой пленённой
В пыльных уснут шкафах…
2013
1
Как приятно нам двоим,
Напои любовью.
Может снова повторим
Мы сейчас с тобою?
Уж раздвинута кровать,
Широко и мягко.
Нам от радости кричать,
Всё проходит гладко.
2
Напои же, напои,
Жаждет моё тело.
Подари глоток любви,
Ты уже вспотела.
Всё прекрасно, без проблем,
Мы сольёмся в стоне.
Будем помнить этот день,
Навсегда запомним.
Как приятно нам двоим,
Напои любовью.
Может снова повторим
Мы сейчас с тобою?
Уж раздвинута кровать,
Широко и мягко.
Нам от радости кричать,
Всё проходит гладко.
2
Напои же, напои,
Жаждет моё тело.
Подари глоток любви,
Ты уже вспотела.
Всё прекрасно, без проблем,
Мы сольёмся в стоне.
Будем помнить этот день,
Навсегда запомним.
Как челобитную до князя подаёшь?
И батогами смерда, батогами.
Век двадцать первый, ты еще живешь
В саманной хате с четырьмя углами.
«Вам не положено, зайдите через год.
Умрёте через год? С таким здоровьем
Кто заявление на льготы подаёт?
Идите в край хвоста в тоске коровьей».
У нас регламент, будет вновь отказ,
Да жалуйтесь на сайт хоть президенту!
А мы отпишем в сто двадцатый раз,
Не засоряйте новостную ленту.
Отнять детей. Чтоб не давать жильё,
сдать инвалида в интернат бесправным,
Парк львов закрыть, поубивав зверьё.
Такие новости в Альтернативном Главном.
Народец наш порядком очерствел,
Шекспир Малахов - драмы для рекламы.
Забил жену, соседа не доел,
Ну, станете на час гвоздём программы.
Поохают, забудут через день.
Детьми пугать? Побойтесь вы опеку!
Пусть пашет муж, как северный олень,
Поплатите лет двадцать ипотеку.
Есть лотерея для народа, есть.
И названа «вопросы президенту»,
Вальяжно он готов к народу сесть.
Который ждёт его на сто процентов.
Там миллион сюжетов про собак,
Про хомячков. Про плюшевого мишку.
Но вдруг случится что-нибудь не так.
И спросят бабу в сереньком пальтишке.
Про тот квартирный, в общем-то, вопрос,
Из миллиона выпадет он сирых,
Регламенту страны наперекос,
Ей с барского плеча дадут квартиру.
А если нет? Ждёт счастья через год,
На первый взнос насобирает крошки...
Процентов семьдесят всегда он наберёт.
А ты иди, иди рожай, как кошка.
11 января 2020
И батогами смерда, батогами.
Век двадцать первый, ты еще живешь
В саманной хате с четырьмя углами.
«Вам не положено, зайдите через год.
Умрёте через год? С таким здоровьем
Кто заявление на льготы подаёт?
Идите в край хвоста в тоске коровьей».
У нас регламент, будет вновь отказ,
Да жалуйтесь на сайт хоть президенту!
А мы отпишем в сто двадцатый раз,
Не засоряйте новостную ленту.
Отнять детей. Чтоб не давать жильё,
сдать инвалида в интернат бесправным,
Парк львов закрыть, поубивав зверьё.
Такие новости в Альтернативном Главном.
Народец наш порядком очерствел,
Шекспир Малахов - драмы для рекламы.
Забил жену, соседа не доел,
Ну, станете на час гвоздём программы.
Поохают, забудут через день.
Детьми пугать? Побойтесь вы опеку!
Пусть пашет муж, как северный олень,
Поплатите лет двадцать ипотеку.
Есть лотерея для народа, есть.
И названа «вопросы президенту»,
Вальяжно он готов к народу сесть.
Который ждёт его на сто процентов.
Там миллион сюжетов про собак,
Про хомячков. Про плюшевого мишку.
Но вдруг случится что-нибудь не так.
И спросят бабу в сереньком пальтишке.
Про тот квартирный, в общем-то, вопрос,
Из миллиона выпадет он сирых,
Регламенту страны наперекос,
Ей с барского плеча дадут квартиру.
А если нет? Ждёт счастья через год,
На первый взнос насобирает крошки...
Процентов семьдесят всегда он наберёт.
А ты иди, иди рожай, как кошка.
11 января 2020
Побродить бы развалинами Белграда,
Чтобы помнить: «Отмщению быть!»
Мы руины застроили Сталинграда,
Позабыли, зачем ворошить.
Дот солдатский давно перестроен в курятник.
Гильзы плавим в безликий металл.
Пуховик синтепоновый, сгнил старый ватник?
Его внук за два чатла отдал.
Память мухой зудит в мерзостной паутине.
Паралич – избавленье от мук.
Внуку новый герой замаячил в витрине-
Человек и немного паук.
Пусть сгоняют учащихся, все при параде.
Ленты, флаги, наушники, фильм анимэ.
Пантомимой беззвучной парадные дяди
Толерантно восславят одну Алимэ.
Молодежи плевать, у них свой хит-парад:
Симбиот, Шрэк, поняшки и новый айпад.
5 ноября 2019
Чтобы помнить: «Отмщению быть!»
Мы руины застроили Сталинграда,
Позабыли, зачем ворошить.
Дот солдатский давно перестроен в курятник.
Гильзы плавим в безликий металл.
Пуховик синтепоновый, сгнил старый ватник?
Его внук за два чатла отдал.
Память мухой зудит в мерзостной паутине.
Паралич – избавленье от мук.
Внуку новый герой замаячил в витрине-
Человек и немного паук.
Пусть сгоняют учащихся, все при параде.
Ленты, флаги, наушники, фильм анимэ.
Пантомимой беззвучной парадные дяди
Толерантно восславят одну Алимэ.
Молодежи плевать, у них свой хит-парад:
Симбиот, Шрэк, поняшки и новый айпад.
5 ноября 2019
Поговорим
Автор Полина ЗаксУлыбайся. Поступай мудро.
Не забывай говорить:
«Доброе утро».
Созвездий нет.
Звёзды –- они одиночки.
Глубоко в подошву-небо
Вбиты гвоздики-точки.
