На койке, у окна, измождённый болезнью бедуин. Чёрной тенью хлопочет вокруг него жена. Соседняя кровать пуста. Недалеко от двери – я, возле близкого мне человека. Сижу, потеряв счёт дням и часам. В тишине слышно, как бормочет что-то на иврите больной под капельницей. За ним присматривает сиделка из Таиланда. Дверь открывается. Входит, звеня цепями, молодой человек. За ним следуют двое полицейских. Он занимает свободную кровать. Полицейские садятся напротив. В больничной палате сразу становится тесно.
Время обхода. Посетители покидают палату. Это не касается полицейских…
Выходим на застеклённую лоджию. Ветер сорвал скатерть туч с неба и опрокинул чашу дождя. На посадочной площадке, покрытой ёжиком травы, вертолёт. Носилки с раненым солдатом, санитары. В эти месяцы относительно тихо, война прикусила губу…
Женщина в чёрном приносит нам кофе, тайская сиделка улыбается. Глаза-лучики. Мы беседуем на разнокалиберном иврите. Потягиваем горячий напиток из картонных стаканов.
Заключённый – араб. Осуждён за подделку документов и насилие. Он мне сказал, что осталось сидеть два года. Охранники читают газету и чему-то смеются. Показывают ему текст и тихо хохочут уже втроём.
Медсестра разносит лекарства. Дело к вечеру.
- Мне скучно здесь – жалуется парень медсестре.
- Я хочу назад, в тюрьму.
- Ты должен подлечиться – возражает та.
- Я уже подлечился, а в тюрьме хороший врач, если что.
- Завтра утром будет заведующий. С ним и обсудите это… Как бы ни было хорошо в тюрьме, там нет такой аппаратуры, как здесь.

PS: На иврите нет обращения на "Вы".

Десять праведных душ –
Как же мало, и как это много!
Тесно грешным в аду, 
А тебе наверху одиноко. 

Одиноко идти
По земле. Одиноко и страшно
Петь молитвенный стих
Одному в недостроенном храме.

Но сегодня - к Нему.
Ты сегодня пребудешь у трона, 
И страданий суму
Снимут ангелы с плеч осторожно,

И тебе поднесут
Молока и пшеничного хлеба…
А потом будет суд
Над землей справедливый, последний. 

Семь печатей падут,
И семь чаш опрокинутся Богом.
Десять праведных душ –
Как же мало… и как это много…

Звук твоих шагов почти не слышен

В шёпоте весеннего дождя,

Брызги разбросавшего по крышам,

Тротуарам, скверам, площадям…

С мокрых свесов потемневших окон

Каплями срывается вода.

Разговор был безнадёжно скомкан.

Прерван. И, возможно, навсегда.

Тучи опустили небо ниже.

Водопад из-под колёс машин.

Зонт помог бы нам с тобой стать ближе.

Если б был он. На двоих один.

Может, всё неправда? Снится сон нам?

Неопределённость… Пустота…

Сколько же осталось нерешённым…

Даже просто недоговорённым…

Оттого, что не было зонта.

Долго рос я, вот и вырос, чтобы вник и уяснил:
рассыпается папирус и недолог век чернил.

Модератор волоокий скажет: мистика милей.
Уберёт он эти строки с поэтических полей.

А когда я в землю лягу, с жизнью вечной не знаком,
и компьютер, и бумагу время слижет языком.

Будто не было мучений над судьбою и строкой.
Только тихий свет вечерний, звёздный холод и покой...

20 мая 2014

Я вдыхаю тебя - до озноба, 
До предсмертного спазма… До взрыва,
До оргазма, до рвущего нёбо
Молодого звериного рыка –

Я вдыхаю тебя… Языками
Откровенных, бесстыдных пожарищ
Ты ласкаешь презренную память,
Лижешь прошлое трепетно, жадно, 

Жарко… Грешным, живым отголоском
Я сгораю в тебе. Рыжим пеклом
Опаляя охриплую глотку,
Ты сгораешь во мне… Нашим пеплом,

Чистым пеплом беременно небо –
Белизной опростается к сроку 
И прохладой…

              ***

Ты говоришь: я  –  странная,

Губы, глаза, голос мой.

И потому не желанная,

Даже если приду к тебе голая,

Сяду под лампой красною,

Стыдливо закрывшись руками,

Чтоб в сердце твое стучаться

Невидимыми кулаками – 

В ярости, будто яблоками

Молотить по крыше…

Просто я – настоящая.

Ты чувствуешь – и боишься.

Костяные белые шары.
Выглажена ровно зелень поля.
Оттиски безжалостной игры
Катятся в провалы чёрной доли.

Дирижёрской палочкой тоски
Кий скользнул, цепляя чью-то руку.
Рухнул ангел из небесных звуков
На покров матерчатой доски.

Не понимай меня, но обнимай, —
есть тот язык, что слышен только телу.

Коты и травы славят щедрый май,
бутоны ждут пчелиного расстрела,
дрожа от душной тяжести пыльцы,
и мир почти лишается рассудка,
когда поёт в ночи пастушья дудка
о нимфе, оголяющей сосцы.

Всё было здесь — и снова повторю.
Как тьма и свет есть сущность меццо-тинто,
так сила вечно жадного инстинкта
есть сущность жизни.

Высохший урюк,
и тот скрывает лакомый задел
под мякотью, в которой вязнут зубы,
поэтому, не мудрствуя сугубо,
в законе сообщающихся тел
ищи ответ на каждое движенье
души ли, рук...

Для нашей общей тени
едва ли что-то значит тёмный час,
когда есть ритм, уже ведущий нас
на край, где выдох сладок и отчаян,
где смыслы откровенны и просты
и где до первой утренней звезды
свирель поёт, и май на жизнь венчает.

В доме твоём последнем выросла земляника,
птицы вернулись в гнёзда, лес перешёл овраг.
Май наступает — впрочем, в мире ином, где мигом
можно считать столетье, я попаду впросак,
а потому, родной мой, будем не о погоде,
да и совсем не будем, вышли в расход слова.

Кто ты сейчас, в каком ты сочном зелёном всходе:
хрупкий тюльпан, пионы, яростная трава?

Ветер сегодня ласков, неба сегодня много,
и с высоты бездонной мир муравьиный мил,
и потому не видно, Гог ли ведёт магогов
или магоги сами в пыль обращают мир.

Я посижу недолго, ты не успеешь вспомнить,
кто я, зачем, откуда, кем назвалась тебе.

... Время течёт медово, нежится семя в комьях.
Ангел играет вечность на золотой трубе...

+



Ах, вы тревоги-тревожки!..

Кровь на излете стучит…
Девичьи 
летние ножки 
бьют по глазам, как лучи.


Мир, слава Богу, не умер…
Яблони — в полном цвету…

Молится рядом игумен.
Птица поет на лету.


Мостик: смешной и дощатый…
Нам: разминуться нельзя…

И сарафанное счастье
слепит и слепит… глаза…



+

Майкл Космика

"ЧЕРЕМУХА-ВЬЮГА"
2014