...Вы не первый, кто спрашивает, как это я бросил доходный бизнес, и стал таксистом. Ехать нам долго, могу рассказать, если ваши мысли не заняты собственными проблемами, к тому же, возможно, услышу от вас пару слов по поводу... мнение незнакомого человека порой ценно. Однажды мне выпало пройти испытание, но я так и не понял – прошёл я его или с треском провалил. Впрочем, было ли это испытанием, и если да – закончилось ли оно? 

Легко рассуждать о порядочности, если сознание никогда не искушалось по-настоящему. Нет, разговор не о кошельке, упавшем из сумочки дамы, стоящей перед вами в очереди у железнодорожной кассы. В такой ситуации человек действует автоматически – либо отдаёт находку сразу, со словами: "Мадам, это ваш кошелёк? Ну что же вы так невнимательны...", либо торопливо прячет его под куртку, и выждав секунду-другую, испаряется из очереди, приговаривая: "Что упало, то пропало". Настоящее искушение вползает в сознание коварной змеёй: постепенно, ссорит с совестью, и тогда левая рука не может договориться с правой, и вы проводите бессонные ночи в поиске компромисса. Но предшествует этому некая комбинация обстоятельств, на фоне которых человек зачастую соблазн путает с везением или удачей. 

В то весеннее утро я сидел за рабочим столом, мечтая о щедром клиенте, который вдруг распахнёт двери офиса, и вверит мне пустяшную продажу квартиры или участка – этакий эксклюзивчик, сулящий быстрый непыльный заработок. И клиент вошёл. Вернее, вошла худощавая женщина лет шестидесяти, в сером костюме. Голос её был до того слабым, что, здороваясь, я весь подался вперёд, желая расслышать (так велико было нетерпение убедиться – та ли эта "золотая рыбка", которую я выжидал несколько месяцев кряду). 

– Здравствуйте, я к вам по рекомендации... – она произнесла имя нотариуса, с которой я успешно сотрудничал несколько лет, – вас рекомендовали как отличного профессионала и порядочного человека. 

Я горько подумал о том, как эти два качества тяжело уживаются в человеке, вредят друг другу, если он занят в сфере недвижимости. 

–...продать быстро, вы понимаете? В этом городе у меня никого нет. Больше нет... 

Далее последовала житейская история, из которой я – профессиональный собеседник, приготовился выхватывать самую необходимую информацию. Но рассказчица была по-деловому немногословна: приехала из Мурманска на похороны "непутёвого сына", труп которого нашли в озере, унаследовала его трёхкомнатную квартиру (в шикарном районе), и теперь её надо срочно продать, так как Людмила Александровна (так она назвалась) порядком поиздержалась за полгода в чужом городе, и у неё "даже не осталось денег на обратную дорогу". 

Вот она – УДАЧА! Изучая документы, хотелось крикнуть: "Да, да, да!!! Всё сделаю! В кратчайшие сроки! Поедемте, с удовольствием взгляну на вашу квартирку!" Но женщина вытягивала из папки по одному листу и, не давая в руки, представляла моему взору, а затем прятала обратно в папку, доставая следующий. У неё были бледные, синюшные кисти, с крупными костяшками пальцев. Видимо, она почувствовала, мой взгляд на её руках, смутилась и положила папку на стол: 

– Извините... – на секунду наши глаза встретились, мне отчего-то стало неловко. Захотелось оправдываться наперёд, хотя об обмане я и не помышлял. 

Квартира была хорошей, но нежилой. Из мебели только диван и пара стульев; на кухне самое необходимое из посуды: чайник, две тарелки, кружка... "Как же вы тут жили эти полгода? Ещё и в одиночестве?" Людмила Александровна не ответила, чем избавила меня от необходимости изображать сочувствие. Слишком часто приходится слушать душевные излияния клиентов. Желаемую цену клиентка озвучила сама, кстати, весьма точную, чему я немало опечалился. 

Прощаясь, я тепло улыбался ей и заверял, что сделаю всё в лучшем виде: "До связи, Людмила Александровна, не беспокойтесь, звоните, если что-то понадобится! Надеюсь, завтра же приведу к вам потенциальных покупателей". 
Чинно выйдя из подъезда, я сел в машину и отъехал за угол: на большее терпения не хватило. Взяв телефон я начал спешно обзванивать клиентуру, и тут же трое клиентов проявили интерес к предложению. 

Утром следующего дня вдруг позвонила Людмила: 
– Извините, прошу вас на этой неделе никого не приводить, неважно себя чувствую. 

Я понимал, что уговаривать не имеет смысла (только настроишь клиента против себя), жутко расстроился, перезвонил клиентам и бодро сообщил о переносе просмотра на другой день. 

Понимаете, с той минуты, когда ты почувствовал запах денег, клиент для тебя становится добычей. Ты зависим от его настроения, самочувствия, порядочности, наконец! Это раздражает, заставляет анализировать каждое мгновение предыдущей встречи: вдруг что-то не так сказал, вдруг не внушил доверия? Поверьте, это происходит со всеми, кто работает в данной сфере, даже с очень опытными риелторами. Она позвонила через два дня: 

– Вы могли бы выполнить одну просьбу? 
"Господи, всё что угодно!" 
Мне было поручено заехать в больницу и забрать выписку из стационара на имя моей клиентки. 
– Возьмите с собой паспорт, я предупредила, что приедете именно вы. Да, верно... отделение онкологии. 

Ах ты, чёрт... Вспомнились её руки, взгляд – конечно, она больна. Но вникать в личные драмы клиентов нельзя. Нельзя переходить грань между сочувствием и участием, иначе не заработаешь ни копейки, но, главное – от тебя самого ничего не останется, и потом, после сделки, когда ты положишь свои заработанные в карман, ты ещё долго будешь ходить под колпаком чужих проблем, не замечая своих. 

Отдавая справку Людмиле, я даже не подал виду, что понял, в чём дело. Она пообещала сообщить, когда будет готова к показу квартиры. Мне оставалась только ждать. 

– Я сама заинтересована в скорейшей продаже, так что не переживайте. 

Прошла неделя. Заканчивалась вторая. Реклама работала: мой телефон разрывался – всем, как назло, нужна была именно эта квартира. Я психовал, понимая, что рискую прослыть несерьёзным человеком в глазах покупателей, коллег, конкурентов. 
В пятницу не выдержал и позвонил сам. Людмила не отвечала. Тогда я поехал к ней. Долго звонил, стучал – бессмысленно. Только собрался уйти, как вдруг услышал какой-то звук за дверью. Приложил ухо: на уровне пола шорох ползущего тела. "Ну, слава богу! Дома!" выдохнул я и закричал в замочную скважину: "Людмила Александровна! Это я! С вами всё в порядке? Вы сможете сами открыть? Или мне позвонить в МЧС?" 
Она открыла сама. Я помог ей дойти до дивана, уложил, а сам присел рядышком на стул. Наверное, первый раз в жизни, у меня не находилось подходящих слов. Она же смотрела куда-то мимо и тяжело дышала. Я должен был что-то сказать, и не нашёл ничего лучшего, как ласково прошептать: "Людмила Александровна, вам совсем худо?" И тут же почувствовал, как щёки стали пунцовыми – так фальшиво это прозвучало. 

– Вы уж извините меня, не ожидала, что так сломаюсь. У вас точно есть покупатель? Мне надо срочно уезжать домой, срочно... 
"Ну, конечно, есть! Проблема не в них, а в вас, моя милая", – чуть было не сказал я. 
– Будет удобнее, если Вы возьмёте дубликат ключей, только, пожалуйста, обязательно предупреждайте за час до прихода. 
– Конечно, конечно. Вы тоже мне звоните, когда вам что-нибудь понадобится, может быть в аптеку или в магазин, только скажите... 

А покупатели терпеливо ждали. Вы понимаете деликатность ситуации? Нельзя вот так в лоб говорить им, что продавец неизлечимо болен! Добропорядочный покупатель суеверен – испугается, а недобропорядочный будет торговаться насмерть, словно квартира уже проклята. Теперь, когда доступ был обеспечен наличием ключей, я стал мучиться мыслью, как подготовить покупателей к просмотру не только объекта, но и умирающей хозяйки, которую, при всём желании, спрятать было некуда. Знаете, мне, пришедшему в риелторство в середине девяностых (представьте себе, до этого я преподавал русский язык и литературу) с лихвой хватало "риелторского хлеба" для того, чтоб хорошо жить. И мне нравилось, как я живу. Миллионов не зарабатывал, но и больших долгов никогда не имел, проблем с законом тем более. По выходным спокойно уезжал на рыбалку и, сидя на берегу, мог себе позволить не думать о делах. И по городу ходил, не боясь за свою жизнь. Но иногда, видя лощёных ребят, паркующих у здания юстиции дорогущие авто, задние сидения в которых были покрыты полиэтиленовой плёнкой, чтобы поднакачавшиеся с радости продавцы не пачкали велюр, появлялись сомнения: так ли меня устраивают мои возможности, или же пугает то, чем занимаются эти дерзкие мОлодцы. 
Часто, разговаривая с кем-нибудь из них, я чувствовал свою неполноценность. К примеру, однажды я долгое время не ел мяса – был повышен холестерин, а надо сказать, что мясо я люблю. Ни колбасу, ни сардельки-сосиски, именно кусок свежей телятины или свинины завернутый в пищевую плёнку и отбитый тупой стороной лезвия кухонного ножа. Если его сдобрить специями, зажарить на раскалённой сковороде до румяной корочки, выложить на тарелку с зеленью и съесть, даже в одиночестве – это что-то... И сколько бы я в момент воздержания не приводил себе аргументов о вреде мяса, я всегда с завистью смотрел в тарелку мясоеда. Именно так я заглядывал в "тарелки" этих рисковых парней, понимаете? 

Утром Людмила разбудила меня звонком. Увидев её номер, подскочил, как ужаленный: неужели опять срывается? 
– Простите, я снова с просьбой. Если нетрудно, привезите бутылку кваса и буханку чёрного хлеба. Очень хочется, а в магазин не дойду. Нет, нет... больше ничего. 

Первые покупатели, в сопровождении прыщавого агента в пиджаке с золотыми пуговицами и с вышитым нагрудным карманом "National Golf Club", мялись после просмотра у моей машины: 

– Скажите, хозяйка ваша родственница? Сами понимаете, на вид она невменяема, потому и спрашиваем. Квартира запущенная, но район – наш. Торг уместен? 

Вернувшись к Людмиле, я попытался обсудить вопрос о цене на перспективу. 
"Торговаться? Нет, торга не будет". Находясь на предсмертном одре, человек все равно считает деньги. Или проявляет характер. 

Ещё показ, ещё... Тем временем, хозяйка угасала прямо на глазах. На вопрос о лекарствах лишь отмахивалась, и я понял – она их не принимает. Не знаю, испытывала ли она боль, жалоб я не слышал, но видел, как жизнь быстро уходит от нее. Находиться возле было тяжело: не знал, о чём говорить, а если говорил, то фальшивил. Нужно было обсудить некоторые очень важные вопросы: о её предстоящем отъезде, о деньгах, наконец, о банковском счёте. Не повезет же она деньги наличкой, если сделка состоится. Но я молчал. Это теперь понятно – я выжидал, словно зверь в засаде. Но Людмила словно читала мои мысли: 
– Да, вы правы, я должна подписать доверенность на ваше имя. Чувстствую, что оформление в юстиции я сама не осилю. 
Бедная, бедная... Оказывается, о своей болезни она узнала после похорон сына. Ей стало плохо, приехала "скорая", далее – обследование, диагноз. Полгода нотариус готовил наследное дело, а Людмила за это время несколько раз лежала в больнице. Почему не уехала лечиться домой? Ей было всё равно: "здесь хоть сын похоронен, а в Мурманске ни одной родной души. Есть, правда, неблагодарный племянник в Киеве, но она с ним не общалась много лет". (Да, племянник – не сын и не муж, можно было вообще о нём и не вспоминать). 

В тот день я просидел в офисе до полуночи. Как всё складывается, однако... Удачно? В офисе было холодно и сыро, как в склепе (в те дни я экономил даже на отоплении). Немногочисленный коллектив тихо роптал по этому поводу, и я всякий раз обещал, что скоро вернутся хорошие времена. Или наступит лето. Я курил, стряхивая пепел в кофейную чашку, и вспоминал открытие офиса. Тогда я даже батюшку пригласил, чтоб тот освятил помещение "на удачу". Ритуал был недолгим, после чего в офисе пахло ладаном, а на свежих обоях появились оттиски церковной печати. Через пять лет, после ремонта, обои переклеили, а меня мучили сомнения – надо ли приглашать батюшку снова? 

Собравшись с мыслями, позвонил нотариусу (той самой), объяснил ситуацию, и договорился с ней о выезде на дом к Людмиле Александровне. На завтра. 

Инкрустированная ручка, которую любезно предоставила нотариус, смотрелась трёхпудовым ломом в дрожащих пальцах моей клиентки. 

– ...уполномочиваю: продать за сумму... по своему усмотрению... получить деньги... подписать договор купли-продажи, передаточный акт... Людмила Александровна, вы хорошо понимаете смысл мною зачитанного? 

Доверенность перекочевала в мою папку. И, знаете, сразу все вокруг стало иным. Прощаясь, нотариус погладила меня по плечу, хотя раньше она строго соблюдала дистанцию, тепло улыбаясь, прошептала: "Держитесь, голубчик. Если что, звоните".

На следующий день определились покупатели, и что интересно – за сумму, заявленную Людмилой с учётом моих скромных комиссионных. Ещё сутки, пока обновлял необходимые справки, играл в крутого парня – беспринципного маклера, считающего, что похороны не стоят трёх миллионов рублей. Возможно, я и оформил бы куплю-продажу в этот же день, но не успел! А на завтра была суббота! Поэтому сделку назначили на понедельник. 
Было одно "но", которое могло всё испортить. Смерть! Если Людмила умрёт до понедельника, дело примет совсем другой характер. Я чувствовал себя игроком какой-то сумасшедшей игры, опьянённым от накала собственных нервов. Звонил каждый час Людмиле и справлялся о самочувствии, и не уезжал от её дома далее километра, даже заночевал в машине, припарковавшись в соседнем дворе. В субботу вечером, позвонив ей в очередной раз, я услышал: 

– Очень хочется грибного супа, с ума сойти, как хочется. Стыдно просить... 

"Готов доставить из лучшего ресторана города!" И помчался в "Солянку", по дороге сообразил, что суп привезти не так-то просто, остановился у "хозяйственного", купил подходящую кастрюльку, вбежал, наконец, в кафе: "Суп грибной, срочно!" Когда же милая девушка вынесла наконец-то завернутую в салфетку кастрюльку, я впервые ощутил весь ужас ситуации. 

Я смотрел, как она ела: медленно, с удовольствием, переводя дух, почерневшими пальцами доставала лавровый лист, выкладывала его на салфетку, рядом с горошинами перца. И меня вдруг понесло: 

– Людмила, в понедельник сделка, в девять утра, вы понимаете меня? В юстиции я смогу обойтись без вас, но дальше? Я привезу деньги, но вы даже в банк не сможете со мной поехать! Вы это понимаете, Людмила Александровна?! Вы говорили о племяннике. Как с ним связаться? 
– Смогу, обязательно смогу. Зря вы так... – она казалась рассерженной. 

Встав и сделав несколько неуверенных шагов к окну, она, неожиданно приосанившись, продолжила: 
– Вам не следует говорить мне такие вещи, тем более, упоминать племянника, о котором я слышать не желаю. Это не входит в ваши обязанности. Я, молодой человек, выросла в спартанских условиях, и силы воли мне не занимать, так что в понедельник я вас не подведу. Вы хороший человек, и совсем не похожи на моего сына. Он был полным идиотом, впрочем, как и его отец. 

"Вот стерва... А таскать кастрюли с супом, значит, входит в мои обязанности?! Больная, но ведь какая сволочь!" 
Глаза её светились лихорадочным блеском, отчего лицо казалось совершенно чёрным. 

– Ну, зачем же вы так о сыне? – мой голос был чужим. – Он ведь сейчас всё слышит... 
– А вы что же, верите в Бога? 
– Да!!! – выдохнул я с ненавистью. 
Лицо ее покрылось смертельной бледностью.Она потеряла сознание. 

Врач скорой помощи, когда уходил, бросил короткое: "Дай бог, протянет день-другой". В сумке Людмилы я сразу нашёл записную книжку, исписанную аккуратным бисерным почерком. Она очнулась: 

– Что вы ищете в моей сумочке? 
Я то кричал на неё, не выбирая выражений, то вдруг умолял, сглатывая ком в горле – лишь бы она дала телефон племянника. Когда Людмила, морщась, отворачивалась, не желая слышать моего сумасшедшего крика, я хватал её за костлявые плечи, разворачивал к себе и продолжал кричать, что "вызвать её племянника – мой святой долг!" Она смотрела на меня испуганно, непонимающе. "В бога она не верит! Посмотрите на эту дуру, люди! Что я стану делать с твоими деньгами, если ты помрёшь? А ведь ты вот-вот помрёшь, понимаешь?! За кого же ты меня принимаешь, сука?! Где номер телефона племянника?!" 

...Удивительное дело, но племянник сразу взял трубку. Они говорили, и я не знаю, за что она его так не любила, но слышал точно – она плакала. А я в это время курил на кухне, и, вы не поверите, крыл последними словами свою порядочность... 

Племянник прилетел в воскресенье вечером. Всю дорогу из аэропорта он говорил о ней, вернее, о её скверном характере. Казался очень расстроенным, даже всплакнул. Хотя, честно скажу, мне было абсолютно плевать – был ли он искренним. 

Впервые за последние дни, в ночь с воскресенья на понедельник я спал как младенец. Утром мне позвонили и сообщили – Людмила Александровна умерла. Когда я подъехал к дому, у подъезда стояли "ритуальщики". 

Племяш курил на кухне: 
– И что теперь? Сделка не состоится? 
– Конечно, состоится! Сейчас восемь, оформление ровно в девять. Если Людмилу сейчас заберут, тогда сможешь поехать со мной в юстицию, а если нет... Ты же не оставишь её одну? 
"Оставлю..." – прочитал я в его глазах. 

К счастью, "труповозка" приехала быстро. Я проводил Людмилу до машины. Её лицо показалось мне светлее, нежели было при жизни. 

Выйдя из банка, племянник спросил, должен ли он что-нибудь мне? 
– Ну, что вы, конечно, нет. 
Легко задышалось только тогда, когда я распрощался с ним окончательно. 

Говорят, нельзя заупокойную в церкви заказывать по атеистам. Но я заказал. Пусть на моей совести будет. И какой я, скажите, после всего этого воротила? Молчите? И правильно. Нотариус тоже перестала со мной разговаривать на второй же день. Коллеги, конкуренты... крутили у виска, смеялись. Только плевать я хотел! Сдал офис в аренду и кручу спокойно баранку, с людьми общаюсь, да на рыбалку по выходным.

На дворе стоял две тысячи какой-то год. Орбитальные станции плавали в космосе вместе с космическим мусором, не имея возможности вернуться на Землю. Видите ли, британские микробиологи обнаружили в космической пыли вирусы и решили, что астронавты - носители смертоносной чумы. 

- Карантин до выяснения! – поползли тогда слухи от станции к станции. Чуть позже выяснилось, что связи с зелёной планетой ни у кого больше нет. 

Вспышка паники среди астронавтов и в результате - осталось только три корабля – насовский, роскосмовский – без экипажей, но с капитанами на борту, и китайцы, давненько окопавшиеся на МКС, в количестве трёхсот человек и одной панды. Остальные - самоликвидировались, совершив массовые выходы в открытый космос под знаменами и с гимнами, наплевавших на них государств. 

А между тем герои, пережившие глубокие разочарования и депрессии, оставившие надежды на возвращение, победившие страх и ненависть к друг к другу, чувствовали себя прекрасно - потеряли счёт времени и перестали стареть. 

Китайцы на МКС возделывали все виды сельхозкультур, включая запрещённые на «материке», производили продукты питания и предметы гигиены, шили одежду и обувь. Панда - живое воплощение Будды – только ело и курило. 
Русский и американец, продолжавшие по привычке шпионить друг за другом, регулярно стыковались с МКС – затариться продуктами, шампунью, сигаретами и чтоб помыться. Китайцы, боясь репрессий со стороны представителей агрессивных держав, состыковывались безропотно. 

В один из помывочных дней, проходивших по обыкновению в сауне МКС, капитан «Салюта» Всеволод Груша сказал капитану «Меркурия» Тому Крейзи: 

- Том, я готов биться об заклад - нас ждут перемены. 

Том, не слишком доверяя хитрому русскому, уточнил: 
- Что ты имеешь в виду, Всеволод? 

- Смари сюда, - Всеволод ткнул в иллюминатор, - что ты видишь? 

Том, протерев запотевшее стекло, взглянул: 
- «Спутник-2» с Лайкой. Олимпийский медведь в космических ракушках. Это ты прицепил его к «Спутнику»? Это такая русская шутка? Хо-хо-хо… , - Том захохотал, демонстрируя американские зубы, - Лучше скажи, когда ты в последний раз показывал собаку ветеринару, Всеволод? 

- Том, ты растворил в виски остатки разума. Посмотри на Землю, - Всеволод протянул бинокль, - Она почти не крутится, и огни не горят. Ни в Кремле, ни в Белом доме. В Пекине и в Лондоне та же картина. 

- Сева, ты гонишь, - Том допил виски, всмотрелся, - Даже если она отказывается вращаться, Америка будет крутить ось механически и спасёт мир. Моя Америка больше всего на свете боится его конца и бактерий. 

- Том, это ты гонишь. Ты даже не можешь внятно изложить свою мысль - употребил слово «свет» два раза и в разных значениях, безграмотно подчинив оба существительных одному глаголу, - Всеволод принялся расхаживать по предбаннику взад-вперёд, подпрыгивая, - Том, разуй очи! Земля погибает, и виной тому – прожорливая чёрная дыра, которая уже приоткрыла бездонную пасть, подкарауливая безвольную планету, притаившись коварно, образно говоря, в паре парсеков слева от неё! Она вот-вот втянет её, как пылесос втягивает мусор в мешок для пыли… 

- Всеволод, а ты сейчас в этом своём неоправданно длинном предложении употребил два одинаковых по звучанию, но разных по смыслу слова! И вообще, оставь пушкинский слог до лучших времён! Что делать - вот в чём вопрос! – насовец посмотрел на пустую бутылку и вежливо сказал в рацию, - Джи-чянь! Будь добренький, принеси ещё виски и ганджубасу. 

- В «том» и «тому» разные ударения, Том. Но ты, чёрт возьми, прав, Том, в том, - Всеволод перекрестился, - Что всё, что мы сейчас можем – это только молиться и сопереживать предавшим нас землянам, - Всеволод достал и зажёг огарок церковной свечи. 

Том сложил ладошки, закрыл глаза и запел, пританцовывая: 
- Ходатай наш, посредник наш… 

Всеволод поморщился: 
- Том, только давай без рэпа, пожалуйста. Твои мормонские штучки меня раздражают. А что китайцы? Что они думают? Том, ты слышишь меня? 

Насовец не слышал – он погрузился в глубокий мормонский транс, вызванный энергичным танцем и молитвой. 

Всеволод обозвал американца язычником и отправился с горящей свечой к Джи-чянь, который занимал все руководящие должности на МКС, включая банщика и ветеринара. 
Джи-Чянь собирал в потные ладошки пыльцу запретной сельхозкультуры у подножия спроецированной медитациями трёхсот китайцев Фудзиямы в обществе панды, одетой в кимоно шитое золотом. 

- Бог в помощь? - Всеволод ласково почесал панду за ушком, - Джи-чюнь, - подождал, пока тот разогнётся из приветствия и продолжил, - Ты видел, что на Земле творится? Хана твоему Китаю, Чянь, - и снова перекрестился.

Джи-Чунь, пребывающий в медитации с начала карантина, улыбнулся: 

- Моя Китай – везде, - и, забрав из лап панды авоську с ганджубасом и виски, препроводил Всеволода обратно – в сауну. 
- Наливай, - скомандовал потомок Конфуция и посмотрел в иллюминатор, - Началось, однако. 

Том вышел из транса: 
- Что там, Джи-Чянь? Нет, лучше молчи! О, наш ходатай, наш посредник, встань на защиту, обделайся и умри вместо меня!.. 

В огромный иллюминатор было отлично видно происходящее. Солнце вспыхнуло особенно ярко, лучи отразились в лунном зеркале и преломились, за счёт чего Земля раздвоилась. Тут же разделилось и пространство - на призрачную сумеречную и объятую холодным плотным светом части. В последней тут же исчезла новая планета. Старая же, покачнувшись, канула в бездну. 

- Господи, - прошептал Том, - Мы находимся прямо на границе этих двух миров… Господи! Джи-Чюнь, Всеволод, бежим в «Меркурий» и отстыкуемся. Скинем балласт, и нас отнесёт вправо! 

- Вот она – американская душонка! – кинулся на Тома Всеволод, - Ты готов отправить в чёрную дыру триста живых китайцев и ни в чём не повинную панду! А ведь только недавно ты тешил своё эго, укоряя меня в жестоком обращении с животными в космосе! 

Завязалась короткая потасовка – что-то из греко-римской и джиу-джитсу. 

- Яме! – разнял их невозмутимый Джи-Чунь. 

Тем временем граница, за которой простирался свет, казалось, отдалялась, а в сумеречной зоне гасли последние звёзды. 
- Смотрите, - Всеволод плакал. 

Коллеги взглянули: «Спутник-2» с Лайкой на борту и привязанным к нему олимпийским медведем - в две тысячи тринадцатом принятым молдавскими астрономами за новую комету и названным ХХХ-07 - уплыли за светящийся горизонт. 

- Прощай, мишка. Прощай, Лайка, - всхлипнул Всеволод, - Вы попали в рай… А нас сожрёт чёрная дыра! 

- К чёрту рай, Всеволод, у нас есть еда, китайцы и электричество, - кричал Том, - Смари, ночник-то горит! Мы выживем! 

В этот момент лампочка сделала «чпок», и наступила кромешная тьма. 

Всеволод шарил руками вокруг, пытаясь нащупать коллег: 

- Давайте, быть может, в последний раз, выпьем, выкурим по цыбарке и помолимся, обнявшись. Джи, зови китайцев и панду… 

- Расия не работает, - всхлипнул Джи-Чянь, - Крисять надо. 

Астронавты выпили, закурили, обнялись и принялись кричать - каждый на своём языке: 

- Люди, китайцы, панда… Идите к нам, сюда, мы здесь! Вы нужны нам, мы нужны вам, ау!.. 

- Смари, смари, - вдруг вскрикнул Всеволод, указывая на иллюминатор. 

Откуда-то слева шло гигантское светящееся … то ли бородатый человек с посохом, то ли женщина с коляской, то ли белый тигр, запряжённый в новогодние сани – разобрать было невозможно, так как идущее без конца меняло форму и походку. 

- Будда! – воскликнул Джи-Чянь. 

Всеволод возразил: 
- Вообще-то, на Льва Толстого похоже. 

- На принцессу Диану, - засомневался Том. 

Оно приближалось, собирая за собой тьму в плотную материю, которая должна была либо поглотить МКС, либо вытолкнуть туда, где был свет… 
Наконец, когда глаза астронавтов были в страхе зажмурены, а комбинезоны обмочены, грядущее подтолкнуло МКС или посохом, или ногой, или лапой. И они полетели, казалось, в тартарары… 

Первым очнулся Всеволод: 
- Мы спасены, товарищи! 

Загорелась лампочка, в иллюминатор опять светили звёзды, виднелась красивая крутящаяся Земля. Тут же появилась связь с «материком»: 

- Берёза, берёза, мы – клён, ответьте, - перебивая друг друга, своих астронавтов запрашивали Роскосмос, НАСА и Китай. 

Героические астронавты благополучно вернулись на Землю, немало поразившись, что на ней ничего не изменилось в их отсутствие. Оказывается, карантин длился всего две недели - британцы выявили очередной свиной грипп и успокоились. Правда, астронавты так и не поняли - что видели и пережили, но всё произошедшее подробно изложили в отчётах, о чём сразу же дали подписки о неразглашении. Отчёты космические ведомства, понятное дело, засекретили наглухо. 
Но панда отчёты не писала и ни под чем не подписывалась. Благодаря этому обстоятельству эта сумасшедшая история стала известна узкому кругу моих сумасшедших читателей. 
А какой нормальный станет читать такой бред?

Трудно быть богом. 
Бога возводят в степень,
чтобы потом низвергнуть в пучину страсти.
Слаб человек, но гибок, как сочный стебель:
пастырем будь мне, отче, и к ране пластырь
вовремя дай с отборным насущным хлебом,
дом дай и в дом, и малым, и домочадцам.

... Если стоять вне стен Твоего вертепа,
где невозможно жизнью не измельчаться
в фарш человеческий, Ты предстаёшь иначе: 
деревом, светом, свободным июльским ветром.

Господи Боже, Ты всё ещё хрупкий мальчик,
Бог мой уставший, ты старше любых бессмертных.

В правой Твоей ладони ключи и правда,
в левой — вспотела жажда держать за горло.

Всё, что я вижу, верно, делить бы на два,
но Ты умножишь втрое, поскольку форма
есть и гарант, и формула для повтора:
цепи, спирали — по образу, но без права.

Господи Боже, ты зыбок, как сонный морок,
Бог мой ужасный, ты полон гоморрской лавы.

Да, это ересь — так скажет любой крутящий
ручку шарманки по производству буден,
но я свободна, как всякий, кто видел ящик,
где прирастают агнцы и слепнут люди.

И грим с фарфорового носа я
Стираю долго - слой за слоем...
"У стерва... Голубоволосая!.." -
Ты скажешь с ласковостью злою.

Я знаю - это предначертано.
О, невозможность компромисса!..
Ты - босс с ухваткою бессмертною.
А я - бездомная актриса.

Считаешь еврики и сольдики,
Программкой у лица махая...
А я вишу себе на гвоздике,
Как ты ни скажешь - отдыхая.

Ну что ж, не я одна покорная,
У вас ведь много кто висячил.
А юность, жадная, попкорная
Глядит совсем не по-ребячьи...

Им мало четкости, умелости
Брать ноты или улыбаться.
Они попросят, чтоб разделась я.
И ты прикажешь - раздеваться...

Я не кнута страшусь, лавинный мой,
А просто солнце - мой родитель,
Стать обнаженною Мальвиною
Не снилось даже Афродите...

Не снилось быть бесстыдно умненькой
И ждать - сильней дождя в пустыне,
Что и тебя разденет публика...
И даже бороду отнимет. 

Задушевное место - опилки, бобровые сгрызы...
Тихий столик, за коим нечасто сидят рыбаки.
Шизанутое солнце - и сбоку, и сверху, и снизу!
Отразилось во всем и стекло по закату реки...

Зная дозу, я солнечность эту вкушаю по капле.
На закуску - короткие вздохи тяжелой воды...
Из друзей и товарок - лишь озеро с серою цаплей,
Что ужа сторожат и лягушку. До первой звезды.

Не спугну тебя, цапля. Ведь я - просто дух человечий.
А такие и взором и запахом - всуе бедны...
А пришла просто так. Посетила русалочье вече,
И проведала сон подружайки своей - глубины.

«Завтра будут все так же чисты небеса…»
С.Сырнева

Здравствуй, страна забот! -
В сером твоем плаще –
Как островок в плюще
Рыжий ведьмячий кот.

Жалюсь ему: Боюсь
Новых своих кругов,
Каюсь ему: Стремлюсь
Снова - жалеть врагов…

Глажу его: Страшусь
Совесть размыть в мечтах...
Словно в окно гляжусь
В искось горчичных птах...

Спину, как длинный мост,
Вытянет мой божок.
Дрогнет мохнатый хвост,
Как золотой флажок.

Молвит: Пошли звенеть
Солнечным сном ветвей…
Скажет: Кончай кормить
Старых своих червей…

Юлии

Ты богиня южных влажных ночей. 
Твой рязанский принц загонял коня. 
Ты хотела быть непременно чьей-
То и погадать просила меня. 

Зажигала свечи, чтоб, дверь открыв, 
Ты узнала сердцем свою судьбу. 
Приходили такие, что видеть б их 
Только в белых тапках в тесном гробу. 

Мы лечили раны и впопыхах 
Залечили души до немоты. 
Я вскрывала вены в своих стихах, 
Задыхалась в письмах подстрочно ты. 

Скоро снег растает, и эта боль, 
Как сугробы скинет с водою грязь. 
Неизбежность, с которою ты срослась,
Опрокинется навзничь. И ты позволь

Быть себе богиней разных ночей,
Чтобы без коней и без хвастовства
Задыхался чувствами кто-то, едва
Видя влагу синих твоих очей.

Расколдуешь сердце от серых лиц
Недопринцев и недо- всего того,
Что стучалось в дверь из своих гробниц,
Не сумев принять твоё естество.

Не ходишь в церковь, потому что молишься: пусть её переедет КАМАЗ или трактор,
И при этом чтобы не пострадал никакой человеческий иль насекомый фактор.
Пусть ей проломят голову в подворотне, или застывший в сосульку лёд упадёт на неё с крыши,
В общем, что угодно, только пускай она уже никогда-никогда не дышит.

Но пока ты видишь, что она не спешит в Африку, и в глубоких водах её не ест крокодил нильский,
Её глазницы не разлагаются, хотя вся душа – из гнили склизкой.
И даже в тамбовском лесу не едят её дикие волки.
Но ты-то молишься дальше и знаешь: она жива, но это будет недолго.

Свобода не лезть в воду, не зная броду, 
не перекликается с представлениями о глубине брода 
и об умении плавать конкретного индивида 
с надувным кругом или без оного. 

И если ты сбреешь свою многолетнюю бороду, 
перестав быть похожим на представителя своего народа, 
неожиданно выбрав по жизни другого гида, 
ничего не случится, кроме того, что ты сбрил свою бороду. 

Отдашься ли ты другой стране иль другому городу, 
в котором тебе покажется слаще свобода, 
другие увидят в тебе того, с бородой индивида, 
который не знает, лезть ему в воду иль подождать, 
не утонет ли в ней никогда не носившая бороду гнида.

14.07.2013