Век горизонта не коснулся день,
Рассвет не оживил дыхания -
Сон отступил уже. Тоска. Мигрень.
И вновь чумные изваяния
И колоншпилей жутких диопсид -
Нависли, как химеры Нотр-Дама!
К ногам хлебами - череду обид...
А ты лежишь в постели, словно в яме
И чувствуешь алмазные булавки,
Что белошвейки златокудрых Ев
В тебя втыкают, словно томагавки...
Вина бы из каких-нибудь Женев,
Из тусулых амфор! Сукровицей алой
По гипсу горла чтобы побежало,
Согрело, оживило, и рука
Остылая хандры осенней тёмной
Вдруг отпустила сердце и истомой
Пожаловала. Лапки паука
Оставили плетение тенёт…
И ты, поверив, что тоска уйдёт,
Уснула бы, свернувшись тёплой кошкой,
А листопад бросал, бросал в окошко
Пергаментную шелуху, и бред
Горячечного сна принёс ответ
На тот вопрос, что вслух ещё не задан –
Зачем всё это было надо?..
Но утро, кофе, с корочкой baguette
И шевеленье шторы из муара...
Как выдох - философское «Не пара!»
Суда на это не было и нет...
08.2012 г.
Округ литають оси та мухи,
До мене тягнеш спотные руки,
Жирнючи губи, бляцкие очи,
Ти мене хочеш...
Я? Я не очень!
Дупою голой, сив у мурашник,
Краще б варила, нема в горщку каши.
Скильки же можна? Я ж вам не кочет!
Тоби приперло...
Мени? Не очень!
Прокувиркались, я и ця жаба,
Не накосив так, ох, хтива баба.
Тягнуть до хати ниг нету мочи,
Вона ще хоче...
Я?! Я не очень!
Ноги помили, лягли на печку,
Я промиж нами, лажу дощечку,
Щоб не всбесилась, посеред ночи,
Ей це потрибно...
Мени? Не очень!
2011
__________________________“Сеньор, влюбленный безутешно"
___________________________________________Лопе Де Вега «Собака на сене»
Когда-то крылья в миг любви открыл
И с небесами породнил себя обетом,
Но только перья на земле от крыл…
Сгорел мир грёз, отпел. Зачем теперь об этом?
Мне доказать безумием ночей
На милую правА, но вот безумство прАва:
Закон следит, как миллион очей…
Судить, гноить в тюрьме, - вот тех ночей оправа!
Тебе «любимый», за глаза «слуга».
Но чей закон от Бога? В том любви заслуга,
Что вечны красотой небес лугА
И в раннем солнце цвет цветка – топаза с лУга.
Привлечь, обнять, к губам… в огне стихии!
И написать потом тебе о том стихи. И…
моноширинным шрифтом:
Теорема Тео. (Теодоро)
________________________“Сеньор, влюбленный безутешно”
_____________________________________Лопе Де Вега «Собака на сене»
______Когда-то крылья в миг любви открыл
_____И с небесами породнил себя обетом,
___________Но только перья на земле от крыл…
___Сгорел мир грёз, отпел. Зачем теперь об этом?
__________Мне доказать безумием ночей
_________На милую правА, но вот безумство прАва:
___________Закон следит, как миллион очей…
Судить, гноить в тюрьме- вот тех ночей оправа!
___________Тебе «любимый», за глаза «слуга».
__________ Но чей закон от Бога? В том любви заслуга,
__________________Что вечны красотой небес лугА
_______________И в раннем солнце цвет цветка – топаза с луга.
_____Привлечь,обнять, к губам… в огне стихии!
______________________И написать потом тебе о том стихи. И…
ПАРИ
Автор Владимир БезладновПАРИ
(глава из очень НЕнаучно-фантастической повести)
Значит, так: если вы думаете, что я буду врать – можете вообще меня не слушать! И скажите об этом сразу – делать мне больше нечего, кроме как распинаться тут перед вами! Просто я, как дурак, все еще надеюсь, что хоть до кого-нибудь из вас дойдет вся степень опасности, угрожающая человечеству. До кого-нибудь из облеченных властью и способных хоть что-нибудь сделать для его защиты.
Нет, я прекрасно понимаю, что все, о чем я рассказываю, можно принять за бред сумасшедшего, и единственный, кто может подтвердить мои слова – это Сергей, мой бортинженер… ну, может быть, кое-что еще мог бы рассказать старина Чарли – тот самый Чарльз Кауфман, который когда-то вместе со мной крутился полгода на околоземной орбите, а потом командовал вторым, американским кораблем экспедиции. Да-да, я говорю именно о той – самой первой экспедиции на Марс, результаты которой до сих пор почему-то засекречены. Вот только с Чарли-то я общался в последний раз по мобильнику перед самым стартом, и больше его не видел, а где сейчас Сергей – этого, вообще, не знает никто. Я не видел его с того самого дня, когда мы бежали, задыхаясь, по этому чертовому красному песку к своему раскуроченному кораблю…
* * *
– Скорее!.. Скорей, Сережка!.. Да скорей же, черт!..
Схватив еле ползущего по лестнице трапа Сергея за шиворот, Ковалев буквально втащил его обмякшее, отяжелевшее тело в шлюзовую камеру. Загудела гидравлика автоматического закрытия, но ни трап, ни тяжелая крышка люка даже не шелохнулись.
– Ну, блин!.. И тут уже руки приложить успели, сволочи!..
Оставив Сергея, Ковалев рванулся к стене, повернул рычаг, отключив гидравлику, и всем телом навалился на колесо ручника. Штурвал поворачивался туго, с отвратительным скрипом. Скорее всего, механизм был забит тем самым мелким красным песком, что толстым слоем лежал на титановом полу камеры.
– Помоги!..
Тяжело дыша, хватая, как рыба, ртом разреженный воздух, Сергей лежал на красном полу, не в силах пошевелиться.
Ковалев выглянул наружу. Странные и, на первый взгляд, неуклюжие машины преследователей были уже отчетливо видны на размытом, колышущемся горизонте. Медленно увеличиваясь в размерах, они неуклонно приближались, мрачные и зловещие.
Сергей подполз к Ковалеву, с трудом, поднялся на колени и, схватившись за штурвал, повис на нем всей тяжестью своего грузного тела. Напрягая последние силы, Ковалев навалился на рукоять с другой стороны, и лестница трапа, наконец, стала медленно подниматься, складываясь в крышку люка.
– Давай-давай!.. Давай, родимая!.. – бормотал Ковалев, и, словно вняв его умоляющему шепоту, лестница сложилась окончательно, и люк, уже совершенно бесшумно, мягко закрылся. Вспыхнул свет, и на противоположной стене, одна за другой, замигали разноцветные лампочки аппарата очистки воздуха и стабилизации давления: система начала откачивать марсианский воздух, выбрасывая его обратно в атмосферу.
Сдернув со стены кислородные маски, Круглов прижал одну к лицу потерявшего, похоже, сознание Сергея, другую – к своему, и включил резервную подачу кислорода. Дышать сразу же стало легче. Порозовели и бледные щеки Сергея. Он зашевелился, открыв глаза, но Круглов придавил его своим телом, не давая подняться.
– Лежи, дурак! Не шевелись! – прошипел он ему в ухо, – Забыл, что мы без скафандров?!..
Сергей затих, и, в течение нескольких минут, в шлюзовой было слышно только шипение откачиваемого и закачиваемого воздуха.
– Да-а… не хватало еще в полуфабрикаты здесь превратиться… в вакуумной, блин, упаковке… – подумал Ковалев, но все обошлось благополучно: второй люк открылся автоматически. Не обращая больше внимания на очухивающегося Сергея, Ковалев бросился в кабину, включил бортовой компьютер и, обеспечив защитное поле и обзор, попытался настроиться на волну ЦУПа. Постоянный маячок молчал. Связи с Землей не было.
– Напрасно стараешься. На часы посмотри. Мы в мертвой зоне. Еще часа четыре связи не будет.
Ковалев оглянулся. Сергей, пошатываясь, стоял за его спиной, прислонившись плечом к переборке и, не отрываясь, глядел на панораму экрана, где отчетливо видны были эти приближающиеся уродливые агрегаты, похожие на гигантских медуз или поставленных «на попа» каракатиц. Они шли, осторожно передвигая свои длинные гибкие ноги, и время от времени, словно переговариваясь, подавали друг другу какие-то световые сигналы.
– Что же делать?
– Ждать. Может быть, какое-то время продержимся. Мы им, в принципе, живые нужны…
– Надо бы Кауфмана как-то предупредить. Сказать, чтоб немедленно разворачивался и валил отсюда… обратно… к чертовой матери!
– Если он уже на орбите – попробую с ним связаться, – Сергей, наконец, добрался до своего кресла, выложил на пульт снятые со скафандров миниатюрные видеокамеры, и теперь уже он, включив свой монитор, настраивал передатчик на нужную волну, – ты пока готовь файл с информацией. Да поторопись: судя по скорости, с которой они приближаются, минут через пятнадцать эти нелюди уже будут здесь.
Ковалев подключил к пульту обе камеры и, пока компьютер скачивал информацию, пальцы его с бешеной скоростью летали над клавиатурой. Он знал, что должен успеть составить отчет. Возможно – последний в его жизни… такой недолгой жизни… отчет.
– Я настроил антенну на маячок Кауфмана. Маячок слышен, только Чарли почему-то не отвечает. Но все равно – говори!
– Слушай меня, Чарли! Даже если ты меня не слышишь, слушай внимательно! Прежде, чем ты откроешь посланный мною файл, немедленно меняй траекторию и возвращайся на Землю. Слышишь? Возвращайся на Землю! Это приказ. Приказ, который просто необходимо выполнить. От этого зависит не только наша судьба – судьба всего человечества. Понимаешь? Всего человечества!
Ковалев замолчал, нажал клавишу, и долго смотрел на экран дисплея, проверяя, как их последний мультимедийный файл медленно уходит в пространство. Смотрел, пока не услышал тяжелые удары по корпусу корабля.
– Ну, старина, давай-ка еще раз. Крути антенну в направлении Земли, и сигнал отправляй в самом распространенном диапазоне. Будем говорить для всех, кто только сможет услышать. Открытым текстом. И файл… многократно… до тех пор, пока это возможно. Ну, а когда эти… ворвутся сюда – включай, к едреней матери, двигатель!.. и гори оно все синим пламенем!...
– Я готов, – уже совершенно спокойно произнес Сергей и положил руки на кнопки управления двигателем.
– Всем!.. Всем!.. Всем!.. Всем, кто меня слышит!.. К вам, жители Земли, обращаюсь я – полковник Дмитрий Ковалев, командир корабля, командор первой космической экспедиции к планете Марс…
Тяжелый стук по корпусу превратился в постоянный низкий гул. Он становился все громче, все выше и выше, до тех пор, пока не стал вообще неразличимым для человеческого уха. Корпус корабля завибрировал, и Ковалев, так и не договорив фразы, потерял сознание. Уронив голову на пульт, в неестественной позе застыл и Сергей. И только бортовой компьютер продолжал работать, раз за разом, отправляя, неизвестно куда, собранную людьми информацию.
* * *
...Не знаю, кто вытащил меня из той мясорубки. Скорее всего, это все-таки был Чарли. Больше некому. То ли он, попросту, не слышал моего предупреждения, то ли, как обычно, наплевал на него. Что ж, это было бы вполне в его характере – полезть на рожон, несмотря ни на какие приказы и увещевания. Чарли – он, вообще, парень бесшабашный… и азартный до невозможности. Два года назад – на орбитальной – именно он, без всякой страховки, вышел в открытый космос, чтобы снять болтающегося на пятидесятиметровом фале Алешку Виноградова, когда у того забарахлила система жизнеобеспечения, и он умудрился, теряя сознание, сорваться с солнечной батареи, которую срочно нужно было отремонтировать. Чарльз заявил тогда, что страховка будет ограничивать его движения и, несмотря на мой категорический приказ, отстегнулся и лазил по корпусу станции, как огромная обезьяна, умудряясь цепляться за одному ему известные выступы и углубления не только руками, но и ногами. «Победителей не судят!» – заявил он, с дурацким хохотом, когда, освободив запутавшийся в батарее Алешкин фал, сумел-таки подтянуть и отбуксировать Виноградова к шлюзовой камере. Так вот: я не знаю, Чарли это был или не Чарли, но если там, на Марсе все-таки появился он, то это было как нельзя более кстати.
Когда мы с ним перед самым стартом разговаривали по телефону, он предложил мне совершенно идиотское пари: тот, кто из нас посадит свой корабль первым, получит на Земле от соперника бутылку хорошего коньяку. Идиотское, потому что это никоим образом от нас не зависело – оба корабля шли по своим, заранее рассчитанным траекториям, место посадки было общим, вот только точное время прибытия на орбиту Марса и посадки каждого известно было только специалистам отправляющей страны и ее экипажу. Видимо, хотя мы и делали одно, общее дело, президентов наших стран, как маленьких детей, заботила проблема престижа. Правда я не думаю, что кому-нибудь пришло в голову выяснять этот «секрет» средствами разведки или промышленного шпионажа. Так что и я, и Чарли могли только гадать, держа здоровенную фигу в кармане, о времени прибытия другого, и наше пари имело поэтому характер глупейшей игры в кости.
Мы с Серегой садились марсианским вечером на огромное, в несколько десятков километров, пустынное плато. Поверхность его была идеально ровная, поэтому посадка прошла спокойно, без каких-либо проблем. Непривычно быстро смеркалось. Связавшись в назначенное время с Центром Управления Полетами и получив приказ ничего не предпринимать до рассвета, мы взяли пробы воздуха и грунта, анализы которых ничем не отличались от тех, что были посланы на Землю побывавшими здесь до нас автоматами, на всякий случай, включили защитное поле и стали дожидаться восхода Марсианского солнца…
* * *
Чертовщина началась с первыми же солнечными лучами. Сначала взбесились приборы. Анализы повторных проб воздуха дали совершенно немыслимый результат: окружающая атмосфера была абсолютно идентична земной, разве что плотность воздуха была несколько ниже, но зато приборы не обнаружили в нем ни малейших следов бактерий, вирусов и любых других микроорганизмов. Воздух был кристально чист и вполне пригоден для дыхания.
– Этого просто не может быть! Это… бред какой-то! – вытаращил глаза Сергей, глядя на распечатку анализов.
– Попробуем еще раз, – сказал Ковалев, – возможно, это просто какой-то сбой. – Но и на этот раз анализаторы выдали все тот же невероятный результат.
Ковалев включил круговую панораму и стал медленно осматривать окрестности, то приближая, то удаляя на дисплее идеально ровную, словно вычерченную по линейке, линию горизонта. И вдруг, глаза его наткнулись на что-то совершенно неожиданное… на то, чего здесь попросту не могло быть: там, куда только-только подбирались солнечные лучи, горизонт, словно вздыбленный, поднимался геометрически правильной ломаной линией. Максимально приблизив изображение, Ковалев ахнул: в лучах восходящего солнца – одно за другим, словно проявляясь на фотопленке – возникали странные, явно, рукотворные сооружения. Их становилось все больше и больше – и вот уже город, целый город, словно выросший из красного песка, занимал теперь бОльшую половину экрана.
– Ты что-нибудь понимаешь? – голос Сергея дрожал.
– Черт знает, что!..
– Но ведь этого не может быть! Это же не просто поперек всех известных и неизвестных законов физики, это… это же противоречит элементарному здравому смыслу!.. Ведь только вчера, – мы же видели! – вчера… на этом месте… ничего не было! Понимаешь? Ни-че-го!
– Не ори! Слышишь, не ори!.. – завопил, вскочив, Ковалев, – нечего на меня орать! – и, сжав голову руками, забегал, взад и вперед, по тесному – три на три – пространству кабины.
– Бред!.. Бре-ед!.. Все! Не могу больше! – он резко выключил экран, упал обратно в кресло и закрыл глаза, – Думать будем. Думать!.. Думать!..
– Ну, хорошо… допустим, нас глючит… – после нескольких минут молчания, осторожно начал Сергей, – хотя, спрашивается, с чего? Допустим, это – синхронный всплеск затаившейся до поры до времени коллективной паранойи или шизофрении… Но ведь приборы… этого же просто не может быть, чтобы все приборы, вся аппаратура в одно и то же время сошли с ума.
– Не может.
– Тогда что? Гипноз?
– Какой еще, к черту, гипноз! Кто здесь может нас гипнотизировать? Чарли с Майклом, что ли? Ну, и где они? Ты знаешь? Нет. Я – тоже. И вообще, ты подумай своей лысой башкой: да даже если бы они это могли, на кой хрен им это надо? Еще идеи есть?
– Откуда?
– Тогда, значит, так: ничего пока не предпринимаем, никакой самодеятельности, на всякий случай, ставим защиту на максимум и ждем Кауфмана или ближайшего возможного времени связи с ЦУПом. Тогда и решать будем. И обзор не включаем, пока не чокнулись окончательно.
* * *
…А теперь представьте себе, что было бы с вами… что бы вы почувствовали, если бы, вдруг, посреди тишины, посреди этой чертовой марсианской пустыни вы услышали шум толпы?.. Вы думаете, я шучу? Ей Богу, мне совсем не до шуток… потому что с нами произошло именно это. Сначала мы услышали отдельные негромкие, невнятные голоса, потом, сливаясь, они зазвучали все громче и громче, и, наконец, в динамиках затрещало, запищало, зачирикало множество голосов, и, что самое страшное – в этой какофонии звуков, время от времени, можно было различить отдельные слова… даже фразы… произнесенные – не подумайте, что я сошел с ума – на английском, французском, японском… даже русском языках!..
* * *
– Ты слышишь?..
– Да.
– Как думаешь, что это? – глаза Сергея, казалось, вот-вот вылезут из орбит.
– Не знаю, – рука Ковалева потянулась к клавиатуре, но, в нерешительности, остановилась, так и не нажав нужную клавишу.
– Ты что?..
– Слушай!.. если там действительно то, о чем мы думаем… – голос Ковалева звучал ровно, похоже, он уже принял решение, – если там действительно… они… дальнейшие решения нам придется принимать самим.
Он вопросительно посмотрел на Сергея, и тот, слегка поколебавшись, утвердительно кивнул головой. Ковалев нажал клавишу, и включил панораму обзора…
* * *
…То, что мы увидели, вообще не поддается никакому описанию. Огромная шумящая, бурлящая, жестикулирующая толпа окружала корабль со всех сторон, и от одного взгляда на эту толпу голова шла кругом. Каких только монстров, одетых, кто во что горазд, в ней не было: маленькие – большеголовые и большеглазые, с тоненькими ручками и ножками; бесформенные гиганты, чьи тела, казалось, переливаясь из одной емкости в другую, то расширялись, укорачиваясь, то, наоборот – сжимаясь, вытягивались; членистоногие, похожие на огромных пауков; ящеры, передвигающиеся на двух ногах и переливающиеся всеми цветами радуги… и среди всего этого скопища, этой… гигантской кунсткамеры… были люди! Понимаете? Люди… или существа, как две капли воды, похожие на людей. Но, что самое удивительное – то тут, то там, над всем этим фантасмагорическим скопищем вздымались плакаты и транспаранты, написанные на самых разнообразных языках… написанные пиктограммами, иероглифами… и буквами… земными буквами!.. латиницей и даже кириллицей! «Привет, Земляне!» – представляете?! А на самом большом плакате огромными буквами было написано: «The grateful inhabitants of a Red planet are happy to welcome the founders!»…
* * *
– Ты можешь это перевести? – спросил Ковалев.
– «Благодарные жители Красной планеты счастливы приветствовать основателей», – перевел Сергей, и тут же поправился, – нет, скорее – «создателей».
– Создателей?
– Ну, да. Создателей.
– Как это понимать?
– Да откуда я знаю! Понимай, не понимай – написано именно так. И, хочешь – не хочешь, а на контакт идти придется. Причем, сейчас – ты же видишь, они сквозь защиту, как нож сквозь масло, проходят.
И действительно, толпа уже вплотную приблизилась к кораблю, и на экране замелькали многочисленные пальцы, присоски и щупальца, пытающиеся дотянуться до объективов телекамер.
– Мда-а… если не выйдем, корабль по винтикам разобрать могут. На сувениры, блин!.. Ковалев поднялся и шагнул в строну шлюзовой.
– Ты куда?
– Пойду скафандр надевать. Как бы хороши ни были анализы, но… чем черт не шутит?
– Почему – ты?
– А кто? Ты, что ли? В конце концов, я – капитан, я за экипаж отвечаю, и вообще – вся ответственность за этот сумасшедший дом на мне.
– Но ты же по-английски не бельмеса…
– Ничего, разберемся как-нибудь. «Привет, Земляне!» видел?.. Ну, то-то.
– Ладно. Идем вместе. Ты первый, а я прикрывать буду.
– Чем прикрывать-то? Нашими пукалками? – Ковалев достал было из оружейного ящика пистолет, но, передумав, положил его обратно, – Так им это – как слону дробина. Вон их сколько!.. Значит, так: я иду, а ты – на стреме. Если что не так – немедленно задраиваешь люк и взлетаешь. Понятно? И не обсуждать! Как я сказал, так и будет.
* * *
…Надев скафандры, мы прошли в шлюзовую. Сергей встал за моей спиной, чуть в глубине, с «Калашниковым» в руках. Он сказал, что так ему спокойнее, и что, в случае чего, он просто шумнет в воздух. Открылся люк, из него спустилась выдвижная лестница трапа, и не успел я сделать первый шаг, как тут же был подхвачен на руки обезумевшей от восторга, оглушительно орущей, ликующей толпой. Передавая меня с рук на руки, толпа качнулась в сторону транспаранта, под которым на каком-то возвышении стояло несколько человек, если, конечно, к ним можно применить это слово, которые были одеты более тщательно, что ли, чем остальные, и их лица (я опять не знаю, какими словами можно обозначить то, что у обычных людей называется лицами)… так вот, их, так сказать, лица несли на себе печать важности и значительности момента. Один из них – видимо, главный – произнес какую-то длинную и непонятную фразу, похоже, по-английски. Я, разумеется, ни черта не понял и, стуча себя в грудь перчаткой скафандра, стал объяснять им, что, дескать, I am Russian, from Russia, что я ни хрена не понимаю в английском, и если они мне хотят что-то объяснить – пусть найдут того, кто говорит по-русски. Тут откуда-то из толпы вылез, расталкивая окружающих локтями, какой-то усатый, белобрысый, загорелый, в выцветшей гимнастерке, галифе и, почему-то, босиком. «Русский!.. – восторженно заорал он, – пропустите… да пропустите же, ребята, не видите, что ли – это же русский!..». Он вскарабкался на помост и тут же полез целоваться. « Ну, здорОво!.. Здорово, братишка!.. – бормотал он между сочными, типично русскими поцелуями в стекло моего шлема, – ну, наконец-то… заждались… заждались…». Он оторвался от меня, держа на вытянутых руках, и долго рассматривал своими смеющимися голубыми глазами. « Да снимай ты свой колпак! Снимай, не бойся: воздух здесь чистый. Почище, чем в моей родной Рязанской губернии будет. «Уверен?», – спросил я. «Да чтоб мне провалиться!», – побожился он и добавил такое родное виртуозное ругательство, что руки мои сами собой потянулись к шлему. «Давай, помогу, – не унимался мой новый знакомый, – не боись, я сумею, я сообразительный… Ну, будем знакомы? Гусев, моя фамилия, – сказал он, протягивая мне руку, после того, как шлем был снят, и я, с удовольствием, вдохнул чистый, чуть разреженный марсианский воздух. « Ковалев», – вместе с крепким рукопожатием, ответил я. «Нет, это ж надо – Ковалев!», – похоже, в восторге от услышанного, повторил Гусев, – Вы слышали?!.. Ковалев!». «Но откуда ты…», – начал, было, я, но он не дал мне договорить. «Потом… потом, братишка! Все объяснения потом, по дороге. Давай, зови своего напарника – вас давно уже ждут. Там… на самом верху… Да ты не бойся: с кораблем ничего не случится. Мы тут тоже… не соплями клееные… Охрану выставим». И я, как дурак, махнул Сергею рукой, и громко крикнул: «Все в порядке! Давай, старик, присоединяйся!»…
* * *
Медленно и осторожно, чуть покачиваясь на ходу, странная машина двигалась по направлению к городу, аккуратно, одну за другой, переставляя свои длинные ноги. Большеголовый щупленький марсианин, сидя в высоком кресле, ловко орудовал рычагами. Ковалев сидел рядом с Сергеем на кольцевом диване в круглой, открытой со всех сторон для обзора, кабине, с любопытством оглядываясь по сторонам с высоты, примерно, пятиэтажного дома. Стесняющие движение скафандры были давно уже сняты, и стояли рядом, совершенно бесполезные, и только миниатюрные видеокамеры, вмонтированные в них, продолжали работать, фиксируя все происходящее с того самого момента, когда был покинут корабль. Кроме них, на диване сидели Гусев, еще несколько весьма колоритных представителей местного населения, и мрачный молчаливый темноволосый мужчина, представившийся, как Джефф Спендер.
– Спендер, Спендер… Откуда, интересно, мне знакомо это имя? – совершенно непроизвольно, ломал голову Ковалев.
– Не утруждайте себя, сэр, я вам напомню, – голос Спендера прозвучал совершенно неожиданно (до этого, за все время путешествия, он не произнес, практически, ни слова), – именно так звали одного из героев «Марсианских хроник» вашего писателя Рея Бредбери, точнее – не вашего, а американского.
– Вы говорите по-русски? – удивился Ковалев.
– Обычно мы здесь говорим, каждый на своем языке, но, при этом, прекрасно понимаем друг друга. Ну, а в данном случае, я просто автоматически использую лексику и способ построения фраз, используемых в языке вашем.
– Но как вы догадались, о чем я думаю? Это что, что-то вроде телепатии?
– Если угодно, сэр, можно сказать и так. Первая сигнальная система, как вы, наверное, знаете, одинакова у всех, ну, а что касается второй – каждый из нас говорит на том языке, на котором думал его Создатель. Вот мы и используем между собой первую, лишь слегка ее усовершенствовав.
– Что значит – Создатель?
– Как? А разве вы все еще ничего не поняли? Мне казалось, это не так уж сложно. Создатель – это тот, который создает. Каждый из нас, живущих здесь, кем-то создан. Наши генетики давным-давно с этим разобрались. Видите ли, в генетическом коде землян существует, как мы предполагаем, один малоизученный ген, который мы назвали «ген созидательного воображения». И при определенном стечении обстоятельств, в совершенно определенной, благоприятной среде, продукт вашего воображения способен материализоваться. И чем сильнее развита способность воображения Создателя, тем более подробным и законченным воссоздается продукт его интеллектуальной деятельности. Очевидно, Марс, как вы его называете, оказался именно той благоприятной средой, в которой этот принцип проявился с наибольшей яркостью.
– То есть, вы хотите сказать, что и вы, и… Гусев, и все они…
– Ну, конечно. Я, как вы уже начинаете понимать, – один из продуктов мыслительного процесса Бредбери, Гусева создал ваш Алексей Толстой, любой из них, – Спендер кивнул в сторону окружающих монстров, – тоже кем-то создан. Да и все, что вы видите вокруг, все, что вы ощущаете…
– То есть, и эта машина…
– Правильно. Герберт Уэллс – «Война миров»…
– …и этот город…
– …Сигурд Олафсон…
– …и все эти, извините… уродцы… – Ковалев указал вниз, туда, где, спотыкаясь, и толкая друг друга, бежали следом за машиной многочисленные «продукты интеллектуальной деятельности».
– А вот это уже, целиком и полностью, ваша вина. В самых первых фантастических романах марсиане почти ничем не отличались от людей, и наша жизнь была, более или менее, сносна: мы пережили все придуманные вами войны, даже попытку Великой Марсианской Революции, которую пытался организовать этот «мыслитель», – ткнул он пальцем в сторону Гусева, – потом, по мере развития вашей науки и техники, наша жизнь стала благополучной: наука стала развиваться и у нас, и мы во многих ее областях шагнули, вполне возможно, намного дальше, чем вы, но вот в последнее время…
– Что – в последнее время?
– А то, что благодаря появлению у вас того, что вы называете «Интернет», теперь любой, кому это придет в голову, может написать любую ахинею, опубликовать ее, и продукт его интеллектуальной, если можно так выразиться, деятельности немедленно появится у нас, как пошлая, примитивная пародия на представителей нашего высокоинтеллектуального общества, разрушающая его и грозящая демографической катастрофой. Можете себе представить, с каким нетерпением ждали мы первого прибытия вас – землян – на нашу, искуроченную вашими доморощенными фантастами, планету.
– Но почему же мы…
– Ничего не знали о нашем существовании? А это очень просто. Мы этого не хотели. Нам не нужно было общение с вами при помощи искусственных средств коммуникации – нет!.. мы ждали общения прямого. Столетия ждали. И дождались.
– Выходит, вы… бессмертны?
– Нет, к счастью, мы, как и вы, стареем и умираем. Но мы возрождаемся вновь! С каждым новым тиражом ваших книг, с каждым новым их переводом, с каждой новой экранизацией…
– Но то, что мы видели в телескопы, то, что показывали наши приборы…
– Просто и вы, и ваши приборы видели только то, что мы хотели вам показать. Существует несколько видов реальности. Вы видели, всего лишь, одну из них. Мы знали, что именно вы хотите увидеть, и показывали вам именно это. Потому что мы знаем о вас все!
– Благодаря вашим летающим тарелкам и прочим НЛО?
– Ничего подобного! НЛО – это тоже материализованный продукт вашего воображения. Именно поэтому они так неуловимы. Но когда мы узнали об их существовании, мы поняли: ваша Земля – такая же благоприятная среда для воображения нашего. И, несмотря на то, что в нашей генетической структуре пока не обнаружен «ген созидающего воображения», наши генетики смогут теперь лабораторно выделить его из вас, и мы намерены, как можно скорее, использовать эту возможность!
Голос Спендера звучал громко и торжествующе, и Ковалев понял… понял, какая участь ждет их с Сергеем, какая участь ждет ничего не подозревающее человечество, какая участь ждет планету с таким родным и близким именем «Земля».
– Значит, вы хотите… – Ковалев поднялся, и, сделав вид, что смотрит куда-то вниз, шепнул молча слушавшему весь этот диалог Сергею, – Упакуй водителя, а главное – камеры вынуть не забудь. Остальных беру на себя.
– Да! Мы отомстим вам за все! – как глухарь на току, витийствовал Спендер, – Мы заселим Землю чудовищами! Мы заполоним ее жестокими монстрами! Мы…
– А вот это, дорогие вы наши гостеприимные хозяева, у вас вряд ли получится, – медленно разворачиваясь, и глядя прямо в ледяные, фанатичные марсианские глаза, негромко сказал Ковалев, и, в ту же секунду, его крепко сжатый нокаутирующий кулак вписался в Спендерову физиономию.
* * *
…Помните: «К чему ж задаром пропадать? Ударил первым я тогда. Ударил первым я тогда: так было надо», – пел когда-то Высоцкий. Вот и я тогда ударил первым. Потому что так было надо. Потому что иначе было нельзя.
Спендер упал, как подкошенный, и, в тот же миг, вся эта марсианская сволочь кинулась ко мне со всех сторон, пытаясь повалить меня и скрутить мои руки. «Живым берите его! Только живым!..», – орал, размахивая кулачищами, Гусев. Что-что, а драться этот здоровяк умел – не зря, наверное, был рязанского происхождения. Но он не учел того, что сила тяжести на Марсе значительно меньше нашей – земной, и потому мои удары здесь приобретали особую силу. Он орал до тех пор, пока не наткнулся на мой прямой левой. Пока я стряхивал с себя нависших монстров, Сергей, успевший уже извлечь из скафандров видеокамеры, бросился сзади на водителя, вцепился в него, как клещ, и, резким рывком, стащил на пол. Неуправляемая машина сделала, по инерции, несколько шагов, споткнулась обо что-то и, с громким воем, очевидно, означающим опасность, стала заваливаться вперед и набок, сначала медленно, потом – все быстрее и быстрее.
Удар был страшен, и если что и спасло нас с Сергеем, то это именно уменьшенная сила тяжести, да мягкие диванные подушки, скатившиеся во время падения в одну – нужную сторону.
Мы неслись по красному марсианскому песку, как кенгуру, гигантскими прыжками, и толпа, как гигантская свора, неслась за нами. И не зря говорится, что страх и отчаяние прибавляют силы: через какое-то время, у нас словно открылось второе дыхание, и, несмотря на разреженный воздух, мы бежали к кораблю, не снижая скорости, оставив догоняющих далеко позади…
* * *
– Нет… ты видишь?.. ты видишь, что эти гады удумали? – в глазах еле держащегося на ногах Сергея стояли слезы, – Теперь мы не то, что улететь – взлететь, и то не сможем.
И ему было, отчего заплакать: две дюзы двигателя из четырех, косо срезанные каким-то неизвестным инструментом (скорее всего, чем-то вроде лазера), валялись рядом с кораблем, в одном из топливных баков зияла здоровенная дыра, и вокруг корабля растеклась огромная грязная лужа топлива пополам с впитывающим его в себя песком.
– Да, если двигатель включить, здесь все разнесет, к чертовой матери… Ладно, думать потом будем, а сейчас – давай-ка наверх, пока у нас хоть какая-то фора есть. Время не ждет. Давай, старина!.. Давай!.. – поднявшись первым, и протянув карабкающемуся следом Сергею руку, подбадривал его Ковалев, – Скорее!.. Скорей, Сережка!.. Да скорей же, черт!..
Схватив еле ползущего по лестнице трапа Сергея за шиворот, Ковалев буквально втащил его обмякшее, отяжелевшее тело в шлюзовую камеру…
* * *
…Я не знаю, сколько времени провел в бессознательном состоянии. Я очнулся уже здесь, на Земле, в госпитале. Я пытался говорить, но меня никто, почему-то, не желает слушать. У меня отобрали телефон. На окне моей палаты решетка и небьющееся стекло. Мне не дают ни газет, ни каких-либо других источников информации. Несколько минут назад, я сумел, обманув санитаров, пробраться сюда – в кабинет дежурного врача – и забаррикадировать дверь, чтобы никто не смог помешать мне озвучить эту информацию. Поймите: я совсем не уверен, что посланный мною с Марса файл дошел до Земли. А я должен предупредить!.. Вы слышите, должен!.. Ну, вот… опять они ломятся в дверь… Слышите? Они скоро войдут, и я не смогу больше говорить. Я умоляю вас: поверьте мне!.. Ради всего святого, поверьте!..
* * *
Два дюжих санитара, разрушив баррикаду из столов и стульев, вломились в кабинет и, отобрав у больного телефонную трубку, ловко и аккуратно надели на него смирительную рубашку и, подняв его обмякшее тело, как на носилках, на шести парах своих рук, бережно и аккуратно понесли его к палате, на двери которой была прибита табличка «Летчик-космонавт, Герой России, полковник Дмитрий Александрович Ковалев». Они шли не спеша, и их синие лица с большими, всеслышащими ушами и чуткими носами, похожими на хоботы, были серьезны и сосредоточены.
©Владимир Безладнов, 2005 г. Саров.
©Владимир Безладнов, 2005 г. Саров.
Суслики выходят на выселки.
Где дожди подсолнухи высекли,
суки оглашенные с визгами
гонят полоумного пса.
Мается коза дранобокая,
климакс, шпоры, криз - одиноко ей.
Вот и конопля уж не торкает,
даже в пляс не тянет попса.
Вдовы ждут на дачах тимуровцев,
в сновиденьях с ними целуются.
Мокрая ослепшая курица
кормит беспризорных червей.
Как у нас во горнице старенькой
срам прикрыт провисшею ставенькой,
прусачьё сидит на завалинке,
сусликам мурлычет "приве-е-ет".
О наболевшем
Пожалуй, только г. Некрасов
С воображением горячим
В крестьянке каждой видел Музу
И бил себя при этом в грудь,
Вот я бы не назвал Пегасом
Ту неулыбчивую клячу,
Что вдаль со мной, как с тяжким грузом,
Плетётся рысью как-нибудь.
Хвост
Щедра на загадки природа.
В толк не возьму я, в чём дело:
Хвост неуклонно выходит из моды,
Части своей же стесняется тело?
Феномен, однако, необъяснимый.
Будь хвост у меня, я как за любимой
За ним бы ухаживал,
Ворсинки б разглаживал тщательно,
Блох бы вычёсывал и липучий репейник.
Мне кажется, вовсе необязательно
Вместе с хвостом надевать ошейник.
По ветру б его распушил я, дразня милицию,
Держал бы трубой, пистолетом, чтоб за версту
О моём приближении знали, завёл бы традицию —
По уму провожая, встречать по хвосту.
Настырным приматом
Я лез бы всё выше на свет
Какой ни на есть Дульсинеи, Лауры иль Фёклы,
В конечности пятой
Сжимая дежурный букет,
Писал бы стихи на покрытых испариной стёклах.
А пока ни хвоста нет, ни тяги к прекрасному полу,
В лабиринтах блуждаю наощупь я, свыкнувшись с теменью.
Сердце озябшее грею лукавым глаголом
Несовершенного вида, прошедшего времени.
Старик и Рыпка
Во хмелю, конечно, но не шибко,
Не жалея килобайтных сил,
Умопомрачительную Рыпку
Социальной сетью я ловил.
Вдруг натужно заскрипели снасти.
Щёлкнул, испустив победный клик:
— Вау! Ты попалась, то бишь — здрасте.
— Добрый день. Что надобно, старик?
— Рыпка, умираю от желанья
Видеть ежедневно и живьём...
— Старче, не буди во мне пиранью,
Виртуальным не грози багром.
А не то решительно повздорим.
Если ж не болтун и не струхнул,
Отлови меня в реальном море,
Разогнав назойливых акул.
Докажи, что притязанья — вески,
Что фатально влип, а значит — прав,
Дотащи до берега на леске,
Кожу на ладонях ободрав.
Мне пора. До скорой встречи, деда.
Адрес прежний — rypka.com...
Так сказав, нырнула, напоследок
Золотым махнула плавником.
Подлатав плавучее корыто,
Осмотрев оснастку делово,
Думаю упрямо и сердито:
"Завтра мы посмотрим, кто кого."
Паучение Папы Карло
Сынок, тебе пора идти.
Ступай и не сходи с дороги.
Лишь избегай членистоногих,
Подстерегающих в Сети.
Обременив головогрудь
Стаканом (спорим, что не чая?),
Они, вещая, поучают,
На флуд разменивая суть.
Вкусивший краснобайства яд
В момент, не успевая ахнуть,
Коварным отпрыском Арахны
Опутан с головы до пят.
Не поддавайся на обман,
Подобным тварям зная цену.
Ведь ты — разумное полено,
А не какой-нибудь чурбан.
Да не унизит белый флаг
Твою десницу, Буратино.
За толстым слоем паутины
Заветный прячется очаг.
Анкета с лошадиного сайта знакомств
Мерин. За тридцать. Зовут Боливаром.
С дальними выдержан, с близкими кроток.
С виду жеребчик, по паспорту — старый.
Вышлите мыло — получите фото.
В строгой узде я держу буйный норов.
Знаю, Фортуна скупа на подарки.
В цирке работаю пом. режиссёра
И завсегда помогу с контрамаркой.
Мерин (ещё ё-го-го, хоть за тридцать,
Фору даю на выносливость мулам)
Ищет в подруги себе мериницу
Для романтических встреч и прогулок.
Монолог мини-констриктора
Господь меня длиной обидел.
"Ты — мини!" — неба приговор.
Удел мой тускл и незавиден.
Длина — мой тормоз и позор.
Себе вослед я часто слышу:
"Обрубок. Мелкота. Червяк!
Тебе не совладать и с мышью,
Хоть бейся пастью о косяк.."
Я кроток до поры, но тех,кто
Желает поиметь проблем,
Я удавляю интеллектом
И по кусочкам после ем.
К тому ж, других достоинств уйму
Имею. Раз и навсегда
Мои семь с половиной дюймов
К услугам Вашим, Господа.
Жалобы Тузика
Как надоели эти грелки!
Сермяжной истины момент:
Цель виртуальна, повод мелкий
И неедабелен клиент.
Скажи, хозяин, не пора ли
Разнообразить рацион?
Не вижу толку от медали,
Когда известен чемпион
До старта. От подобной пищи
Теряем вес, лицо и стать.
Не комильфо и скукотища —
Очередного Кена рвать.
Один катрен, и дело в шляпе.
К чему впустую тратить пыл?
С тоской в груди, с мечтой о "Чаппи"
В бойцовской стойке я застыл.
В мозгу свербит приказа жало,
Лишая распоследних прав.
Команда "фас!". Как всё достало!
Но так и быть... Уав-гав-гав...
Жестокий романс
О, как же были Вы красивы!
Боясь вспугнуть свою мечту,
Я Вас любил неторопливо
И, набирая высоту,
Цедил Вас мелкими глотками.
Всё нарастающая страсть
Косою шла на сердца камень,
Готовый малодушно пасть.
Я был бы Вам хорошим мужем,
Но утро развело мосты,
Когда, проснувшись, обнаружил,
Что Вы — бессовестно пусты.
Свою судьбу связать с кокоткой,
На шее затянув петлю?
НЕТ! Извини, Бутылкаводки, —
Схожу и новую куплю.
Дозвизделся
Дозвизделся, пацаны-девчата, я.
Топором не вырубишь и ластиком
Не сотрёшь. Мурзилкой пропечатанный —
Крест несу прижизненного классика.
В интернете без конца цитируют,
Письма шлют поклонницы вагонами.
Чую, скоро разойдусь по миру я
С тиражами в (м)ногуИлион(н)ыми.
Папарацци держат за мишень меня,
И, чуть что не так, то - щёлк - по темени.
А вчера прислали приглашение
Речь держать пред шве(н)дской академией.
Как назло — ни бабочки, ни смокинга,
Рублефаги завелись в бумажнике.
Помогите евром, волоокие!
Честь державы на кону, сограждане...
Мчится в Склиф карета Грибоедова.
Выручку подсчитываю в ссадинках.
До Стокгольма нонче не доеду я -
На чекушку хватит. Вот и ладненько.
Крупли капные
Крупли капные. Тебо нужится,
Удекватный луся адар.
Блябь хеснуется — в лелких мужицах
Зупыри с шиллиардный бар.
Вива с Шишну звернигли Одина,
Мара меме по хае — шрясь.
Некузявое рыло модины
В гартобрятскую пало мрязь.
Барни пойкие, кевки драсные
Коросящий ропотят мнут,
И, вотбившись от сук, рогласные
Чесусветную нушь несут.
Последнее слово барона М.
Те же споры о порожнем,
Те же истины с душком.
По сурьёзным вашим рожам
Врежу озорным стишком.
Не пойму, что за охота
Вхолостую тратить пыл.
Вылезайте из болота!
Иль не жалко вам кобыл?
Кильки в банке, вам не тесно ль?
Плиз, поверьте — болтуну,
На ядре в избытке места.
Кто со мною на Луну?
Пусть, что грело, прочь уплыло,
Не оставив и следа,
Против ветра, через силу
Улыбайтесь, Господа.
Мемориальная страница
При памяти покуда и живой,
Но иногда такое вдруг приснится:
Моя мемориальная страница
Сподвигнет виртуальных жриц на вой.
Десницу с шуйцей в небеса воздев,
Произведёт меня в святые Дева,
Хоть я (подлец!) любил ходить налево
Да и по зодиакам всяко Лев.
Потом придёт мой собутыльник Брююют
(Подвыпив малость, он всегда в ударе!)
И выскоблит убойный комментарий,
Что, дескать, Ося с Кисой были тут.
Тост
Не спорь, костлявая! Клиент
В моём лице созрел едва ли.
Что наша жизнь? Эксперимент,
Исход которого в деталях:
Накормит щедрый червяков,
И в пепел обратится скряга.
На кой нам чёрт вдова Клико,
Коль есть забористая фляга?
Давай, зануда, по одной,
А если пойло выйдет боком,
Пусть неудачный опыт мой
Послужит вьюношам уроком.
Чем дальше — непролазней лес,
Но хныкать и скулить — пустое.
За восхитительный процесс
Я пью до донышка и стоя!
BAD CHAPTER
Автор Барамунда
А я ведь всегда любил эту девочку. Именно. Только теперь понимаю, как сильно я её любил. И я (да-да, представьте себе!) предал её, сразу, как только она обманула меня. Во имя чего? А только ради того, чтобы инъецировать себе в мозг дозу сильнодействующего яда - дабы понять наверняка: насколько больно можно сделать любимому человеку во имя предательства.
Я хорошо помню то печальное утро: и свой ступор, и громкое биение умирающего сердца, и слёзы, и чёткое понимание того, что всему пришёл конец.
А потом, на исходе следующего дня, я пытал её, словно надеясь ещё на что-то, изнывая от крайней необходимости секса – последней, как мне казалось тогда, возможностью предъявить ей своё мужское я, продемонстрировать превосходство. Знаете? Ей тоже было интересно – она не ожидала, как выяснилось позже, насколько иным я могу быть: страстным и романтичным, изворотливым и настойчивым, когда, в самом начале процесса изысканий корней зла, я стал вдруг изощрённейше хитрым, неимоверно сексуальным и жестоким.
- Я не верю тебе. Надеюсь, ты понимаешь, малыш? Давай-ка лучше поиграем, - я с отвращением, но одновременно с какой-то неподвластной мне тягой, попытался положить руку ей на грудь – она оттолкнула. – Всё равно ты меня не любишь. Что нам терять?
- Я не хочу.
- Я знаю, что ты не хочешь, но… пойми, я-то хочу, я – мужчина, и, ради удовлетворения своей блажи, могу сделать эту нашу игру, и сделаю, настолько интересной, что ты даже не подозреваешь. Ты же не считаешь меня конченым идиотом?
- Ты не идиот, но я не хочу.
- Ты изменила мне?
- Нет.
- Я не верю.
- Нет, я тебе уже всё сказала.
- Не всё.
- Ну-у… не-хо-чу я! – оборвавшись на ноте си, звонко простонала она и отвернулась.
И тут я понял: она обманывает и меня, и себя, ведь на самом деле ей тоже хочется игры – пусть даже на все сто она и убеждена, что вчерашняя измена даёт ей моральное преимущество надо мной, и даже право быть надменной со мною, и холодной, и как бы обиженно-гордой, но всё же, как, впрочем, и меня, её крепко держит ещё странное ощущение взаимной недосказанности, смутного беспокойства, моральной неопределённости, да… и восемь лет общей семейной памяти.
- Я знаю, девочка, ты изменяла мне и раньше, - сам я не слишком верил в то, что говорил (таково уж свойство человеческого сознания: упорное отрицание очевидностей, во имя главного - спасения рассудка), но должен был. - Не бойся… Сегодня мне уже гораздо легче принять наше расставанье, чем вчера, хотя я сам не проникся им ещё, хотя и очень-очень не хочу тебя терять, - шепчу. - Но… пойми же и меня, дай возможность понять – почему? Помоги успокоиться, ты ведь не хочешь, чтобы я умер? Тебе это надо? Погляди на меня…
- Мне всё равно…. – но она всё же повернулась - нехотя или делая вид, что нехотя, упрямо не открывая глаз...
А я истерически жаждал её тела, ради того и затеял этот никчемный разговор. По большому, сегодняшнему, счёту мне уже было глубоко наплевать «почему», но вот уже целых тридцать шесть часов так невыносимо больно было знать, что кто-то трогал, гладил, жадно лаская, проникал в это тело – моё по праву, и это был... вовсе не я. И право моё было сначала кем-то подло оспорено, затем растоптано. Или мне лишь казалось, что такое право вообще существует?
- А мне нет! Не всё равно! – без лишних колебаний солгал я. – Я знаю то, чего не ведаешь ты, вернее, то, о чём ты, разумеется, знаешь прекрасно, но всегда считала, что я об этом даже не догадываюсь. И поэтому я, конечно же, воспользуюсь твоим женским любопытством. И ты не устоишь…
- Я не хочу, - уже гораздо менее твёрдо произнесла она, и веки её едва заметно дрогнули. – Мне неинтересно, и я устала.
- Ха… а я не хочу ничего рассказывать тебе за просто так. Меня мучает физическое желание, сознаюсь честно, но ведь и ты уже хочешь знать то, на что я намекаю! Даже не пытайся лгать себе, - я добродушно, вполне искренне, рассмеялся и рискнул погладить ладонью её волосы. – Предлагаю сделку… Ну, малыш, давай, решайся! Что нам теперь терять? Играем?
Она промолчала, но по ускорившейся вдруг суете зрачков под закрытыми веками, я понял, что приманка заглочена.
- Я предлагаю тебе поиграть в «паззлы». Видишь ли, картинка уже вроде бы сложена: ты, конечно, славно постаралась для меня вчера, но… - я осторожно начал стягивать с неё ночную рубашку. – Один из «паззликов», маленький такой, почему-то совсем упущенный нами из виду фрагментик, так и остаётся для меня тёмным и непристроенным. Оттого я и нервничаю - не люблю незаконченных картин.
Жена, как ей показалось на тот момент правильным, симулировала слабое сопротивление, но ночнушка к счастью была из атласа и соскользнула с её тела без особого труда. Я любовался обнажённой грудью Львицы, прекрасно понимая по особенному состоянию сосков, что и она тоже хочет, пусть через отвращение, через дикий страх, но хочет – такой вот странный парадокс измены.
- Я обещал, что нам будет интересно. Сейчас я буду задавать вопросы, а ты сама решай отвечать или не отвечать. Некоторые из них могут показаться тебе странными или непривычными, но всё же постарайся быть откровенной, ведь потом и ты сможешь задать мне точно такие же – я тоже тебе отвечу. За честность - честно…
Она еле заметно кивнула.
- Ты занимаешься мастурбацией?
- Что-о-о??? – Львицу аж передёрнуло, она приоткрыла, наконец-то, глаза и посмотрела на меня с какой-то странной улыбкой, удивлённой, но заинтересованной, чуть стеснительной, но и вызывающей одновременно. – Ну, уж на такие вопросы тебе я точно отвечать не буду…
- А кому, кому бы ты могла ответить на подобный вопрос?
- Ни-ко-му! – она изо всех своих сил пыталась сохранять надменно-серьёзный вид, но у неё не слишком-то получалось.
- Ну, вот ты и ответила, - я начал ласково поглаживать ей живот…
- Ничего я тебе не ответила! Дурак, я вообще не отвечала на вопрос!
- Ну и ладненько. Не ответила, значит, и я тебе не отвечу. Так честно?
- Нет, не честно… А ты?
- Я же сказал тебе, милая, откровенность за откровенность. Только таким образом и никак иначе, - улыбнулся я издевательски и поцеловал ждущий прикосновения губ напряжённый сосочек, одновременно прикоснувшись рукой к месту слияния её тёплых и мягких ног.
Я полагаю, ей было интересно, чисто в познавательном аспекте, отпробовать на вкус двух различных, причём отнюдь не равнодушных, а, как минимум, любящих или ненавидящих её мужских особей всего-то в течение полутора суток. Ей это было чисто по-женски любопытно - физиологически, телесно - лестно. А я с одной стороны чувствовал себя тошнотворно, но с другой - желание иметь её здесь и сейчас было непреодолимо.
- Скажи мне, ты флиртовала с кем-нибудь? – больше года как мы работали вместе: я – начальником, она – формально моей подчинённой.
Львица задумалась: отвечать, не отвечать... Я всё так же настойчиво продолжал ласкать её бедра, разгорячившееся от моих прикосновений лоно и грудь. Она напряглась, покрепче сжала ноги, как будто бы не желая сдаваться мне совсем без боя, а затем (каким-то шестым чувством я определил в темноте как раскраснелось при этом её лицо) тихо спросила:
- А зачем тебе знать?
- Хм. Интересный вопрос, конечно... Понимаешь… - теперь настала моя очередь выдержать паузу. – Помнишь ли, как в тот день, когда я предложил тебе работать со мной, я просил вести себя поосторожнее? Ты – жена начальника, и нет ничего естественнее желания чем-то обиженного или даже ничем не обиженного, но попросту одолеваемого комплексами, сотрудника отомстить или исподтишка нагадить шефу, трахнув его жену. Тогда мне казалось, что ты не глупа, и сама хорошо всё понимаешь. Так был флирт или нет?
- Ну-у… - она всё ещё не могла настроить себя на откровенную игру.
- Пойми, я ни в чём не собираюсь обвинять тебя. Нелепо. Поздно. Бессмысленно. Но, видишь ли, именно сейчас, здесь, в этой постели, случилась уникальная ситуация: мы расходимся, навсегда, и тебе, и мне об этом хорошо известно, хоть мы и не говорили ещё прямо. Расходимся без криков и скандала, без бития посуды и намыленных петель. Просто покидаем друг друга навеки, без права взаимных апелляций. Так почему бы нам не пооткровенничать напоследок? Ведь идею последнего секса ты, похоже, приняла…
- Ничего я не приняла, никакой идеи! Я не хочу!
- Не ври… ты уже вся промокла насквозь, - я хорошо знал, о чём говорю, ибо чувствовал жаркую влагу её желания сам, собственными пальцами.
- Да… - она вдруг расслабила бёдра и красиво (отвратительно по-блядски, развязно!) откинула левое колено набок. – Конечно, флиртовала…
- Спасибо. Наконец-то, ты со мной откровенна. И знаешь? Мне это нравится! Если хочешь, задай подобный вопрос и мне… я отвечу – обещаю. А потом… продолжим? Ладно? Только сперва хорошенько подумай, как сформулировать. Не спеши, - с этими словами я слегка передвинул в свою сторону её правую ногу… - Я хочу, чтобы нам обоим стало сегодня страшно интересно…
Львица тяжело и громко дышала, улыбалась, упрямо глядя только в потолок, одними губами, как будто бы умиротворённо и снисходительно, но, что отнюдь немаловажно, исключительно самой лишь себе, и при этом гениально плавно, абсолютно ритмично изгибалась в такт моим медленным проникновениям.
- Ну как, ты готова задать свой вопрос? – я действительно наслаждался вдруг отдавшимся мне во временное пользование красивым женским (но никогда больше не моим) телом, но разум был исключительно прозрачен, глаза – жестки и внимательны.
- Погоди… а-а-а… - простонала она. – А-а-а… ты… ты изменял мне?
- Торопишься, девочка… всё время куда-то спешишь. Не беспокойся так, малыш, раскрытие, с последующей препарацией субъектов измены, будет основным, финальным па нашего кордебалета, типа десерта, - механически я совершил ещё несколько долгих, приятных, упругих движений бёдрами, а потом опустился, прилёг на Львицу, расслабившись, тесно придавил обмякшим торсом её вспотевшие груди и, дразнясь, игриво пощекотал бывшую (о, как же я не люблю это слово!) жену мизинцем за ушком. – Но пока мы с тобою ведём речь всего лишь о банальном флирте. Вопрос на вопрос, ответ на ответ, ты не забыла?
- Я б твою подругу никогда не зарезала…
- Ты к чему это? – удивился поначалу я, а потом, поняв вдруг всё, в голос рассмеялся. – Бережёшь любовника, что ли? Испугалась слова «препарация»?
- Пшёл вон, скотина! Я не блядь! – Львица вдруг ловко вывернулась из-под меня, соскочила с кровати и стремглав рванула на кухню. – Придурок, козлина, жлоб!
Я-НЕ-ХО-ЧУ-ТЕ-БЯ!!!
Патриот
Предтечи явных перемен,
В стекле расхожие сомненья.
Из четырёх избитых стен,
Аллюром снов без пробужденья,
Сбежать нагим в тугую даль,
Где в степь свалился небосвод.
Да не курю я вашу шмаль,
Я Русской Водки патриот.
В стекле расхожие сомненья.
Из четырёх избитых стен,
Аллюром снов без пробужденья,
Сбежать нагим в тугую даль,
Где в степь свалился небосвод.
Да не курю я вашу шмаль,
Я Русской Водки патриот.
В.Блэк » 30 окт 2011
Портвейного цвета вечер,
Кофейною гущей утро.
За окнами снег и ветер,
Вставать из постели глупо.
Растёкся под одеялом,
Не в силах месить сугробы.
На членах несносно вялых,
Уж негде поставить пробы.
Кофейною гущей утро.
За окнами снег и ветер,
Вставать из постели глупо.
Растёкся под одеялом,
Не в силах месить сугробы.
На членах несносно вялых,
Уж негде поставить пробы.
В.Блэк » 06 дек 2011
На три оборота ригель,
Закрыв, целый мир отринуть.
И ключика бледный никель,
Небрежно в карманчик кинуть.
На два этажа повыше,
Себя все по жизни ищут.
Я - Карлсон, раз тут на крыше,
И завтра про это напишут.
На раз затянуться дымом,
Харкнув, сделать ручкой всем.
Упасть на асфальт айс кримом,
Всё нах! Никаких проблем.
Закрыв, целый мир отринуть.
И ключика бледный никель,
Небрежно в карманчик кинуть.
На два этажа повыше,
Себя все по жизни ищут.
Я - Карлсон, раз тут на крыше,
И завтра про это напишут.
На раз затянуться дымом,
Харкнув, сделать ручкой всем.
Упасть на асфальт айс кримом,
Всё нах! Никаких проблем.
В.Блэк » 14 окт 2011
Дождливость
Автор В Блэк
Параллельно привычке летят
Только первые капли дождя
А потом как зарядят косые
Разбивая дорожную пыль
Растекаясь как ртуть по стеклу
Размывая всё что между нами
Остужая горячечный бред
Разлучить неуёмно хотят
Хоть и так далеко от тебя
А когда-то сигали босые
В серебра понабравший ковыль
Я в табачный ларёк на углу
Лживых луж зеркала под ногами
В них не я, ведь тебя рядом нет.
Только первые капли дождя
А потом как зарядят косые
Разбивая дорожную пыль
Растекаясь как ртуть по стеклу
Размывая всё что между нами
Остужая горячечный бред
Разлучить неуёмно хотят
Хоть и так далеко от тебя
А когда-то сигали босые
В серебра понабравший ковыль
Я в табачный ларёк на углу
Лживых луж зеркала под ногами
В них не я, ведь тебя рядом нет.
В.Блэк » ноя 2011
Чёрно-белый
Автор В Блэк
Падает снег
Ворона
Кошка не дышит
Стрёкот трамвая
Инеем вышит
Вечер
Белые мухи
Садятся на плечи
Расставания
Встречи
Чай
Чёрный чай
Белый зефир
Близир
Просто
Всё просто
Слишком
Раскачайте Мир!
Ворона
Кошка не дышит
Стрёкот трамвая
Инеем вышит
Вечер
Белые мухи
Садятся на плечи
Расставания
Встречи
Чай
Чёрный чай
Белый зефир
Близир
Просто
Всё просто
Слишком
Раскачайте Мир!
В.Блэк » 15 дек 2011
