-…Мы с тобой ещё к мальчикам сходим! – Алина глянула на меня , прищурившись одним глазом, затягиваясь тоненькой сигареткой и выпуская струйку дыма в форточку , -к самым лучшим мальчикам Питера!

-         Ух ты! – восхищённая неожиданным предложением едва вымолвила я .- А какие они? И где?

-         Увидишь ,- загадочно усмехнулась сестра и снова затянулась сигареткой.

-         Так ты…ещё к мальчикам ходишь? - любопытство моё разыгралось не на шутку.

-         А то! – многозначительно покивала она и затушила сигаретку в огромной пепельнице в форме льва.

«А что, - я посмотрела на неё ,-дивчина-то хороша, блондинка, глаза голубые…Учительница .Строгая . Мальчики таких любят! ..»

-         Ты давай, кушай! - она пододвинула мне финские карамельки с ликёрчиком.

-Мм-м! Люблю такие конфетки!.. -я сунула в рот карамельку и невольно задумалась-»когда же я в последний раз встречалась с мальчиком? Помню , мне было двадцать восемь, ему- двадцать один, целый год почти встречались…и всё…ничего больше не помню, так давно это было…слишком много важных событий потеснило эти приятные воспоминания…»

-         Что мы будем с ними делать? – снова попыталась я прояснить ситуацию.

-         О-о ! Посмотрим! – она напустила ещё большего туману.

В томительном ожидании прошло несколько дней.

Чем мы только не занимались с Алиной! Гуляли восхитительными июльскими вечерами по набережным в центре или в зелёных тенистых парках возле дома, к полуночи , сидя на кухоньке, раскладывали картишки и вполголоса обсуждали достоинства «дружка Джоника», попутно отмечая шампанским недавнее новоселье…Да и много чего ещё!…

А к мальчикам так и  не шли. По ночам, глядя на тускло подсвечивающее солнце, зависшее над линией горизонта,  я никак не могла заснуть, думая , почему такое интересное событие так долго откладывается на потом. И только трёхцветная кошка Сонька , и то изредка, мостилась рядом, согревая своим теплом.

В конце концов моё терпение закончилось.

-         Алина, а когда же к мальчикам ?- уже с нескрываемой тревогой обратилась я к ней, - мне скоро уезжать, а я их даже не видела!

-         Ладно…-  вздохнула она, - пойдём сегодня!

…Когда мы очутились в районе Дворцовой площади, я почуяла неладное .Впереди показались могучие фигуры Атлантов, держащих»небесный свод».   Мы направлялись прямо к ним.

-         Атланты!…- я не смогла скрыть разочарования.

-         Да ,- твёрдо произнесла Алина ,- это лучшие мальчики, поверь.

Многие люди, по-видимому, считали также. Мужчины, женщины всех возрастов с нескрываемым удовольствием глазели на гладкие чёрные тела Атлантов и тянули к ним руки, стараясь потереть пальчик на ноге гиганта.

Мы подошли поближе и глаза у Алины загорелись.

-         Ты посмотри ,- воодушевлённо зашептала она. – какой рельеф тела, какие пропорции! Кто с ними сравнится, где ты увидишь лучше?!

-         Ну…знаешь ли !..Они , конечно, хороши! – меня начал разбирать смех ,- только  мне пока ещё нравятся настоящие…пусть несовершенные, но живые…

-         Э –э …- махнула она рукой – ничего ты не понимаешь! Вот –идеал! Жаль, что на самом деле таких нет!

Спорить с ней, возможно более сведущей в этих вопросах, я не стала, а про себя подумала , что совсем,наверное, с мужчинами неважно стало, если даже здесь, лучшие мальчики- статуи!

Э –э …- махнула она рукой – ничего ты не понимаешь! Вот –идеал! Жаль, что на самом деле таких нет!

1.
Накрыло свыше
Моё бунгало,
Разверзлись хляби,
Как из ведра.
Стучит по крыше
Скрипач Шагала,
В промокшей шляпе —
Физкульт-ура!

Пр.
А почему всё?
Да потому что!
На побережье
Сезон дождей.
Паштет из гуся,
Портвейн «Алушта»…
Лафа медвежья —
Лежи, балдей!

2.
Дождю кричу я:
«Ещё неделя —
Сопреет дело.
Ну, как тебе?..»
А дождь кочует
По Коктебелю,
Плевать хотел он
На Коктебель!

3.
Ненастья споры
Проворно всхожи.
Вот их упало
На Кара-Даг!..
С природой спорить —
Себе дороже.
Сдаю бунгало,
Почти за так.

Автор музыки и исполнитель - Олег Швыдкий (Запорожье)

Стихи - С.К.

- Любимый, представь, что мы окажемся  на необитаемом острове, и море выбросит одну конфетку. Если ты найдешь, то что сделаешь?

-Тебе отдам.

- А я если найду, то спрячу. И скажу тебе - а у меня конфетка есть. А ты будешь меня упрашивать, задабривать, даже пытать, а я не проговорюсь, где она.

- Да? А почему?

-Потому что к чаю. А чай ещё не выбросило.

Автор и исполнитель Закс Майя.

Я был тогда невыездной и тихий.

Весь год, как в цель, смотрел в твоё окно.

Во мне роились сны и чудеса,

Стихи томились,

Длилась паутина,

Так выплывала на' небо звезда.

 Твоё окно.

Там разбивались тени,

Среди которых нежная - моя.

Кружилась музыка и медленно глупела,

Ты у окна творила взором парус,

Темнела так цинично,

Ты спала.

Всё кончено!

Год выгорел на солнце.

Уехал цирк, дочитан Ницше,

Умер Бог.

Но тёмные глаза – за каждой шторой.

И светлая во мне восходит ночь!

Бреду, усталый пилигрим, 

Пустыней интернета.

Давай, с тобой поговорим,

У нас одна планета.

И небо синее - одно.

Плюс океанов - блюда.

- А тема есть? 

- Да всё равно!  

Я завтра  Вас забуду!

Полина Закс

МАСКА

автор: Закс Майя

СКАЗКА НА НОЧЬ
(почти стенограмма)

Сказку, говоришь?.. Хм!.. Ну, ясное дело: отцу… ты ж понимаешь, ты… некогда… целыми днями за компьютером сидит – чадо бородатое… За моим, между прочим! А у меня своей работы невпроворот… О матери говорить нечего… забыл, когда и видел-то ее в последний раз… Всем некогда!.. а дед – отдувайся!.. Ну, ладно-ладно, уговорил, можно и сказку. Только, чур – не ржать, не перебивать и быстро засыпать!.. Договорились?.. Сказка старинная, в меру длинная, мне ее еще дед мой рассказывал, деду моему – его дед, ну, а тому… я уж и не знаю, кто.

Ну, значитца… дело было так:
В некотором царстве, в некотором государстве, за тридевять земель, за семьдесят морей, а ежели в окно поглядеть – то вот тут вот, рядышком… жили-были… жили-были… А вот и нет!.. жили-были старик со старухой. У них не было детей… а третий – был дурак. Иваном звали, как полагается.… Да ты погоди! Погоди, не перебивай!..

Ну, так вот, как-то раз собрался он, значитца, в дорогу, надел на себя – что похуже, взял грабли, вилы, лопату – и поехал… Куда поехал?.. Ну, как куда – жениться, разумеется. Невесту ему старик присмотрел. В соседней деревне. Невеста отменная – баба здоровенная! А уж такая красавица: собаки увидят – лаются, козы бодаются, а лошади в сторону кидаются... И нечего хихикать!.. Чудо красоты: толщиной в три версты, нос в полпуда, да глаза – просто чудо: один глаз глядит на вас, а другой – в Арзамас. Да-с!.. А уж до чего работящая – любо-дорого смотреть! Как утром ранешенько встанет часа в три пополудни, так все трудится, трудится, трудится… Три часа перед зеркалом, три часа за столом обеденным, остальное время – у окошка сидит. Дома чистота, порядок: пауки во всех углах паутину свили, тараканы по полу бегают… А если хихикать не перестанешь, я вообще рассказывать не буду…

Вот и поехал он, значитца: лесом – парусом, а водою – колесом… Нынче у нас что? Суббота? Вот аккурат в субботу он и поехал. Едет, едет… до-олго едет. Вот уж суббота прошла, следом – пятница… Четверг начинается… Как – неправильно?.. Да причем тут воскресенье?.. Это у нас – воскресенье, а у них наоборот – пятница!..

Ну, едет, едет он … – есть захотелось. Видит – жареные рябчики летят. А летят высоко-высоко, ну, никак не поймать рябчиков. Что делать?.. Прыгнул он в самую глубокую яму… шапку снял… зажмурился… изловчился… шапкой махнул – и… поймал рябчиков… Слушай, мы же договорились – не перебивать?.. Ну, то-то…

Огляделся дурак: вокруг нет никого,.. и все, понимаешь ли, смотрят. Интересно им, видите ли, как он есть будет. Ну, а на людях никакой кусок в горло не полезет. Видит – дерево. В дереве – дупло. Сунул палец – палец не лезет. Взял, да сам влез… Ну, что? что – «а»? «А», понимаешь ли!.. «Бэ!»… Ну, и ничего смешного!..

Влезть-то он влез, а вылезать как? Поел – растолстел, ни в какую не вылезти! Что делать?.. Сбегал домой… взял топор… разрубил дерево и вылез. Топор обратно отнес и дальше поехал… Ну, а как же?! Как же дома – да без топора?…

Едет он, значит, едет… вдруг видит: бегут за ним семь волков, и оба – белые. Он сел… – и побежал, а волки легли… – да за ним!.. Да тихо, тихо ты!.. Хватит ржать-то, а то сейчас нам с тобой обоим от отца влетит!..

Ну вот, бегут-бегут они…бегут-бегут… Глядь – впереди река. Что делать?.. Правильно!.. Сбегал домой, взял лодку, переплыл через реку, снес лодку обратно – и опять побежал. А волки крыльями взмахнули, в небеса взмыли, скрылись в облаках и серым дождем на землю посыпались… Чего – «чего»? Чучело-мочало, вот чего!..

Поглядел Иван по сторонам, видит – местность и вовсе незнакомая: слева амбар соседский стоит, справа – банька родительская. «Ну, все!.. Заблудился, – думает, – надо бы у кого-нибудь дорогу спросить». Глядь – навстречу великан идет. Росту огромного-преогромного – от горшка два вершка, рожа красная, как у дяди Пети, соседа нашего, гладко выбритая – так и блестит на солнышке, а бородища седая по земле волочится, и где конец ее – невозможно разглядеть. «Здорово, – говорит, – Иван! Полезай-ка ты в мой карман, я тебя мигом до нужного места доставлю». – Разбежался Иван, подпрыгнул – недаром никогда в жизни спортом не занимался – и прямиком в карман угодил. А великан карман на пуговицу застегнул, английской булавкой заколол, захохотал и сказал злодейским голосом: «Ну, все, Иван-дурак, будешь ты теперь мне по гроб жизни служить!». Оземь ударился, превратился в лебедя черного и исчез в неизвестном направлении… Ну, а что – Иван?.. И Иван, естественно вместе с ним.

А в кармане темно. Ни зги не видать. Солнышко светит, птички мяукают…Что делать? Как дорогу искать? Не на ощупь же?.. Смотрит Иван – а он не один тут. Посреди кармана избушка на курьих ножках стоит, на крылечке – старуха пряжу прядет, старик в дубовой бочке неводом рыбу ловит, а рядом, в лукошке, невеста сидит, на балалайке играет – цыплят высиживает. Еще краше прежнего стала!

«Здравствуйте, – говорит Иван, – люди добрые, люди добрые – незнакомые!». – «Здравствуй, – отвечают, – добрый молодец. Заходи, гостем будешь. А гостям мы завсегда рады. Только вот угостить тебя нечем. Как барана сегодня утром зажарили, так до сих пор нетронутый стоит». Постелили ему старуха с невестой на перине мягкой в уголке под лавкой, сами на печь залезли, уселись, как на насесте, и запели колыбельную на три голоса:

« Баю, баюшки, баю.
Колотушек надаю.
Колотушек двадцать пять,
Чтобы лучше было спать…»

Ну, чего, чего опять закатился? Смешинка в рот попала?.. Тсс!.. Тише!.. Ну, вот… Дождался?.. Говорил же я: «Тихо»!.. Слышишь – отец поднялся. Сюда идет. Ох, и ба-альшущая тухманка нам с тобой сейчас будет!.. Ну, и ладушки!.. Пусть теперь он тебя спать укладывает. А я пойду, поработаю чуток. А то у меня что-то формулы в голове вверх тормашками пляшут…

Ну, что, Чадушко? Давай-давай, принимай эстафету! Да не вздумай ему про синхрофазотрон да «Эффект Свидерского» рассказывать – ни в жисть не уснет. И вообще, нечего ребенку всякими умными глупостями голову забивать раньше времени… Ну и что?.. Мало ли, что ему интересно? Хватит в семье и троих одержимых. Может, хоть один нормальным человеком вырастет.

©Владимир Безладнов, 2003 г. Саров.

ЛЕСТНИЦА

«…День уходил за горы,
И черный неведомый Всадник,
Мчащийся вслед за закатом,
Погасил убегавшее солнце
И растворился во мраке,
Уступая дорогу Луне…».
Так начиналась Ночь. Она облизывала пожелтевшие за день леденцы гор, и горы, неприступные горы пели. Это была песня о вечной тайне пространства, о бесконечности мира, о невозможности познать его, не двигаясь с места, его – недоступного, отгороженного от людей. Она манила, она звала подняться, перешагнуть через горы и узнать, наконец, что же, в конце концов, находится там, за ними, ибо этого не знал никто. Быть может, там – болото, болото без конца и без края, в котором человек сможет жить спокойно и долго, мучительно долго, а может, – мир тысячи солнц, в котором он, вдохнув один единственный раз сухой, чистейший раскаленный воздух, моментально сгорит… Горы пели, а люди… люди, как обычно, спали.

Он сидел неподвижно и слушал, сложив на коленях узловатые руки с длинными, тонкими, сухими пальцами Музыканта.
Когда-то эти пальцы творили чудеса. Он играл – и в засушливое лето на площадях города вырывались из-под земли прекрасные фонтаны с прозрачной ключевой водой, а в трескучие январские морозы бумажные обои на стенах его дома покрывались зеленой листвой, расцветали удивительными благоухающими цветами, и птицы, нарисованные на них, взлетали с оживших ветвей и вылетали в открытые окна, неся с собой весенний свет и тепло, и завораживая окрестности дивным пением. Он играл – и исчезали конфликты и междоусобицы. Он играл – и люди становились добрее друг к другу. Он играл – и они называли его Творцом.
Но все это было когда-то. Он не помнил – когда. Он был стар. Очень стар. И клавиши его инструмента давно уже покрыла тяжелая пыль вечности. Он забыл, когда прикасался к ним в последний раз. Он просто сидел и слушал музыку гор. Музыку, написанную много лет назад. Свою музыку. Ведь это он, именно он – первый – услышал когда-то призывный голос издалека, оттуда, где белые шапки гор сливались с белыми облаками, это он – первый – поведал об этом людям, это он – единственный – посвятил всю свою жизнь мечте, мечте, которой, увы, не суждено было сбыться. Он играл. Играл каждый день. Играл много лет. Играл – и под его пальцами рождалась музыка невиданной силы и мощи. Он играл – и горы меняли свои очертания, выстраивались в определенном порядке, и сами становились музыкой, и пели каждую ночь. Но они не становились ниже. Они оставались такими же неприступными, и редкие смельчаки, пытавшиеся подняться на них, неминуемо гибли, и с каждым днем их становилось все больше и больше, и люди забыли, что он – Творец, и стали называть его страшным именем – Убийцей.
И он закрыл для всех двери своего дома, и сам перестал выходить на улицу, и клавиши его инструмента с тех пор оставались нетронутыми.
И музыка гор, с годами, стала для всех привычной и повседневной.

«…Ночь рассыпала черные волосы
По земным неземным округлостям
И зовет меня зримым голосом
Вызывающей лунной смуглости,
И приковывает мой взгляд,
Чтобы вырвать меня, как из плена,
На безбрежный простор Вселенной
Из твоей утробы, Земля…» –
– беззвучно шептали губы Поэта, и глаза его, не мигая, смотрели туда, где в черном звездном небе, меж двух – самых высоких – горных вершин, неподвижно стояла в зените Луна, освещая их голубоватым призрачным светом, и в лучах этого света, накатываясь – волна за волной – мощными полифоническими аккордами, стекала на землю волшебная музыка гор.
Он не знал, когда и кем была написана эта музыка. Он был молод. Очень молод. Но когда он читал стихи или просто обращался к людям, голос его – удивительный голос поэта – проникая в сознание, заставлял их забывать обо всем: о тяжком труде, и о хлебе насущном, о неразрешимых проблемах и нескончаемой веренице повседневных забот… – и тогда они, готовые в любой момент бросить все и идти за ним куда угодно, называли его Пророком. Ибо талант его и дар убеждения – убеждения, рожденного убежденностью собственной – не ведал границ. Он был молод, очень молод, но уже твердо знал, что должен сделать. Знал!.. потому что сегодня – именно сегодня, здесь и сейчас – Ночь открыла ему, наконец, его предназначение.

«…Луна, особенно бледная,
Сабинянкой метнулась в небе,
Черный неведомый Всадник,
Дико вокруг озираясь,
Черного вздыбил коня…
Так начиналась последняя ночь…».
Музыки не было. Горы молчали. Молчали уже давно. И напрасно глядел он, вот уже которую ночь, на клавиши своего инструмента, и напрасно ждал, что она придет. Вместо нее вползала в напряженные уши гнетущая, тревожная тишина. И когда, впервые за много лет, он взялся за ручку входной двери и, собрав в кулак всю свою волю и уходящие силы, открыл ее, эта тишина взорвалась… Горы не пели – нет!.. Горы стонали и плакали.
Он вышел на улицу – и яркий свет множества факелов, рассыпанных по склонам гор, ослепил его... Люди строили лестницу… Их было много – сотни, тысячи, десятки… сотни тысяч… И в едином порыве, в едином уверенном ритме, вгрызались они, вырубая ступени, в тело плачущих гор – в, когда-то неприступную, спрессованную миллионами лет, но организованную в гармонию силою его гения, горную твердь – и поднимались все выше и выше… И ритм этот рождался из удивительных стихов, которые читал чей-то голос… без остановки… без перерыва… Он раздавался откуда-то сверху, и, усиленный горным эхом тысячекратно, был слышен повсюду.
– Остановитесь!.. Что вы делаете?.. Остановитесь, безумцы! – крикнул старик, но его никто не услышал. Чудовищный миллионорукий молот продолжал ритмично стучать, созидая неизвестно что и, в тоже время, круша и уничтожая все, что было создано Музыкантом за его слишком долгую и, как казалось ему в этот момент, совершенно бесполезную жизнь. Уничтожая Гармонию.
Он бросился к инструменту, еще не зная сам – зачем: то ли для того, чтобы остановить это безумие, то ли для того, чтобы помочь. Он поднял руки, взмахнул ими, чтобы ударить по клавишам, чтобы разбудить их совершенно невероятным, фантастическим аккордом, но пальцы его – всегда созидавшие и совершенно не способные создавать музыку разрушения – остановились, – словно наткнулись на непреодолимую преграду, – так и не коснувшись многолетнего серого слоя пыли.
Он был стар. Очень стар. Но он не знал… совершенно не знал, что должен сделать. А над землей все звучал уверенный, вдохновенный, завораживающий голос Поэта. И он пошел… пошел на этот голос, с трудом продираясь сквозь все прибывающую толпу, но, сбитый с ног, нелепо взмахнув руками, упал под ноги поднимающихся по лестнице людей.
И вот тогда – распластанный на каменных ступенях, вдавливающий в них свое слабое, иссохшее за годы затворничества, тело, словно для того, чтобы стать самому одной из ступеней этой гигантской лестницы, не замечающий множества ног, ступающих по нему и поднимающихся все выше и выше – он услышал музыку, музыку этой лестницы, музыку, которую пытался написать всю свою жизнь, почувствовал ее тревожный, вибрирующий, резонансный ритм… Услышал… почувствовал… и ужаснулся.
А голос, убежденный и убеждающий голос Поэта продолжал звучать. Он звучал, и когда обе вершины вспыхнули ослепительным светом, и черное небо стало багровым, он звучал, когда лавина кроваво-красного снега понеслась вниз, вбирая в себя трепещущие огоньки факелов, рассыпанные по склону… и лишь когда раскаленные горы навсегда поглотили город, над остывающей землей наступила мертвая тишина.

«…Ночь была бесконечной,
Черной и непроглядной,
Словно неведомый всадник,
На стременах поднявшись,
Горы, луну и звезды
Черным накрыл плащом…».

©Владимир Безладнов, 2004 г. Саров.

Одни лишь волны окрест,
Спасите душу мою!
Я правлю на Южный Крест
Безвёсельную ладью.

Вокруг меня океан
И непроглядная ночь,
Я изнываю от ран
И некому мне помочь.

Но точен взгляд, как прицел
Управлюсь наверняка,
Пока будет парус цел
И руль удержит рука.

Кто струсил, тот обречён.
Стихии злобный оскал
Швыряет мой лёгкий чёлн
На гребни прибрежных скал.

Уж небо, как купорос,
Плывут облака гурьбой,
Внимательный альбатрос
Следит за моей борьбой.

О, золотистый песок,
Тебя воспеть бы в стихах!
Ещё последний рывок,
Один спасительный шаг…

...Идёт волна за волной,
В объятья свои маня,
Но вот он – берег. Не мой.
И дом. Где ждут не меня.

Если  утро плеснется  

классической музыкой –

То  на день мой рабочий

 хватает мне  мужества.

Расцветет  над отчетами

нудными, срочными,

Шнитке

вместе с его заморочками.

И Чайковский

с его пластилиновой гибкостью

Слепит сердце мне,

Словно свистульку разбитую.

И над всем этим

 Вагнер  забьется  в истерике –

Ангел-голубь,

котярой  едва не растерзанный.

Наноси мне,  начальник,

 кровавые ссадины!

Спят  глаза мои –

 две марсианские впадины.

И живу я  отдельно

 от совещания  –

Своей  утренней  музыкой  –

долго и счастливо.