Собрание упрямых забияк

Задорно культивирует сорняк,

Оправдывая мистикою сна

Его непредсказуемые всходы,

Стремясь упиться впечатленьем «дна» —

Поскольку полноводные народы

Страшит само понятье «глубина».

На игрище натужных храбрецов

Исключено наличье мудрецов,

Естественнее плыть в пылу пространства

И, созерцая очевидный крен,

Влачить рутину зыбких перемен,

Всей тяжестью отчаянья легко

Ступая по трясине постоянства.

Однажды мост в привычное сожжен

И на трясине город заложен,

И неизбежен ужас наводненья,

И дно проели илистые сны,

И жгучая потребность глубины

Самолюбиво ставится на кон

Законом несомненного мученья.

Законодатель робок и могуч.

Но преломлен могущественный луч

Морочной пеленой предрассужденья.

И, осмеявши пошлое в себе,

Он стал не равен собственной судьбе

Гораздо позже — в череде страстей

Смерть отличив как меньшее смиренья.

Хитросплетеньем очевидных мук

Опутав, как испуганный паук

Читателя — он словно бы промчался

С несбывшимся столетьем взапуски

Предчувствием тревоги и тоски —

И, сжав смешное русское в тиски,

Как первый европеец состоялся.

Мари и Jay

Я – тихо с ветки падающий лист –

Безветренно, беззнаково, беззвучно…

Доказано, конечно, не научно –

Кто тихо опадает – сердцем чист.

Я – нота, потерявшая струну,

На взлете словом раненная птица…

И знаю, будет – что должно случиться,

Но я, тебе солгав, не обману.

Я – твой ночлег и утренний твой чай,

И первое осознанное слово,

Всё, что потом – докучная полова,

И то, что не охота и начать…

Я – твой наружу вышедший секрет –

Запазушная тайна и моленье,

Вернувшийся твой свет и вдохновенье,

Но я и тьма, которой слаще нет.

Я – след и шаг, опора и созвучье,

Твой вздох у края чуть раскрытых губ,

Твоё проклятье в миг, когда ты груб,

И нежность, в плен поймавшая сторучно.

Но и сама, поди ж, не сбереглась –

Заложница, простившая темницу,

Развенчанная слугами царица,

Отдавшая хоромы, титул, власть

За право проходить по острию,

По лезвиям на нож похожих рельсов,

Не заморозившая дивных эдельвейсов,

За обещанье их – благодарю…

Я здесь и там, меня лет сто, как нет,

И тысячу, как буду там, где встретишь,

Я – твой испуг, смущение и фетиш,

Твоё дыханье и дышать запрет.

Такою ты меня узнал во сне?

В нём было нам позволено так много,

И называть, как прежде – Недотрогой…

Ты, всё же, несерьёзно, но посмел.

Я – разная… и это акт небес –

Гарем в одно созвездье заключённый,

Сакральный свиток, по слогам прочтённый,

Твой тихий ангел и немного бес.

Не спрашивай – кто я…

Я обману… заставь запеть уснувшую зурну…

***

Я тихо с ветки падающий лист...

Но тишины осенней не нарушу!

Родным стволом считал я раньше грушу,

А лучшей песней – жаворонка свист.

Когда же на осиновом суку,

Дрожал я пожелтевший и озябший,

Пришёл туман, меня за плечи взявший,

И опустил в жилище к барсуку.

Я был подстилкой хищному зверью,

Я впитывал в себя звериный запах...

Но я поднялся вновь в проросших злаках,

Встречая вместе с птицами зарю.

День угасал – а я блуждал в ночи,

Под толщью льда искал себе приюта,

И сколько б не казалась стужа лютой,

Но снова на проталинах грачи...

Весь мир не познан, нет – не постижим!

И кем бы я по свету ни бродяжил,

Я там, где и зурна поёт протяжно,

И где щебечут в воздухе стрижи.

Я там, где ты завариваешь чай,

И там, где, сбросив туфли,входишь в реку...

Я твой давно отвергнутый Алеко

И твой цветущий редко молочай.

Я здесь и там... Меня сто лет, как нет...

Я всё стою на том же перекрёстке.

Бьёт по щекам, порою, ветер хлёсткий,

Не согревает сердце амулет.

Есть что-то неизменное во мне.

И вопреки природе трансформаций

Я сам себе – вселенная и карцер,

И то, что есть, и то, чего уж нет...

Порою, мне подвластны даже сны,

Их ход какой-то силой управляем,

И мир внутри, как внешний – биполярен,

От осени качаясь до весны.

Тяжёлыми шагами командора,

Я не тревожу утренней зари...

Пока я здесь – мне чая завари

Цейлонского, да с пряником медовым.

Не спрашивай - кто я...

Я тьма и свет... Я тот, кто есть, и тот, кого уж нет...

***

От осени качаясь до весны –

Качели, это... всё-таки – качели!

И зимородком сон на ветках ели,

Таиландский чай в пиале не остыл.

А мне опять приснились холода…

Так на ветру распахивает шубку…

Как в детстве я зову смешного Умку,

И он ко мне спешит по кромке льда.

Я помню свой ответ на твой вопрос…

И в точке джи изогнуто пространство

С упрямством не земного постоянства,

Там дуб на фоне сакуры подрос…

В обед сто лет – для дуба в самый раз,

Ему ещё столетья плодоносить,

И пусть нас заманила в парки осень,

Сурнай прольёт мелодию не раз –

О том, как над арыками кружит

Стрижей весенних маленькая стайка,

Изюм в ладошку сыплет мне Малайка,

А воздух полон вздохами джиды.

В моих краях соседствует Новруз

С мордовской речью, украинской хатой,

А родилась зачем-то я крылатой,

И до сих пор полёта не боюсь.

А зори здесь по-прежнему тихи…

И соловьи дурные до безбожья,

А мне бродяжить век по бездорожью

И песню птичью вкладывать в стихи.

И только у обугленной черты,

Где прорастают мак и подорожник,

И в душу льёт потоком майский дождик,

Я выдохну сиреневое «ты…»

Там нет меня, где видишь ты измену,

Я – дочь степей – на мелочь неразменна.

Кукла хромая у мусорных баков,
роется в куче хромая собака,
хромая ворона сухарь ковыряет.
Смеётся бомжиха над ними хромая.

Хлюпает жижа из чёрного снега.
Хлюпик, нет места в трамвае, не бегай!
Есть!
Шмякнулся,
рельсы зачищены курткой.
В стекле хамоватый хохочет кондуктор.

Кукла-безножка сверкнула ухмылкой,
пёс о трёх лапах, осклабившись, хмыкнул,
ворона крылом потрясает комично.
Бомжиха хромая за баками хнычет... 

Конец смены. Старшая официантка неторопливо побрякивает ключами, ждет подавальщиц возле служебной раздевалки. Собрались. Встали в затылок. Начинается обыск. Старшая проверяет подошвы туфель, Исследует лифчики, расстегивает ремешки часов, копается в прическах. Ольгу заставила размотать пластырь, скрепляющий дужку очков. Все. Поиск чаевых закончен.
Женщины выходят на улицу. Возле ресторана приткнулся Юрок – барабанщик ансамбля. Не бросать же его!
- Ольга, забирай опять к себе!
Часа в три ночи Юрок шевелится на диване, матерится. Шарахаясь из стороны в сторону, топает в туалет. На обратной дороге, тяжело и неверно ступая, крадется в спальню к Ольге. Распускает руки:
- Юр, надоело, каждый раз…сказала же – нет!
Юрок, матерясь, плетется на диван, бухается и ворчит:
- Ещё выпендривается!..
- Спи, хахаль несчастный, - отзывается, не обижаясь, Ольга.
- Кочумай, лакейка… - и тут же начинает раздаваться все нарастающий храп

Стонут сотнями скрипок
От ветров провода,
Осторожной зайчихой
Затаилась судьба.

В небе серые стаи
Непричесанных грив,
Я стихам подбираю
Очень грустный мотив.

Голубеющим флагом
Реет в бездне Земля,
Папиросной бумагой –
Жизнь твоя и моя…


*
В мире, то загадочном, то странном,
Кто-то, самый нежный из мужчин,
Извлечет, как скрипку из футляра
У кого-то душу из груди.
И смычком незримым и упругим,
То застывшим, то взлетевшим вновь,
Будет в тайне от своей супруги
Красть чужую светлую любовь.
А потом – усталые перроны
И глаза - « ты только не молчи!»
Дремлют молчаливо телефоны,
Горбясь, как скрипичные ключи…

*

За душой – ни крупицы счастья,
Дорогой ты мой человек,
Как мне горько с тобой прощаться
Не на год, не на час – на век.


За душой – вековые дебри,
А глаза мои правды ждут,
А она, как в огромном небе
Нераскрывшийся парашют.

СКАЗОЧНИК

Жил-был Сказочник. Старый сказочник. Странный сказочник. Но он был самым счастливым из всех сказочников, потому что рядом с ним все время была Она – маленький человечек с именем, звонким, как колокольчик. И в каждом звоне серебряных колокольчиков он слышал новую сказку. Он слышал сказку в пении жаворонка, в звоне дождевых капель, в музыке ржи, которая поет и шумит, как море. Да что там сказки! Даже на работе он творил чудеса, потому что, если человек счастлив, он обязательно становится волшебником. А разве мог он не быть счастливым, если рядом с ним все время была Она – маленький человечек с именем, звонким, как колокольчик?

А потом был вечер. Тихий вечер. Обыкновенный вечер. «Завтра я ухожу», - сказала Она. «Хорошо, - ответил Сказочник, - только оставь мне свое имя…» И, когда утром он открыл глаза, в комнате уже никого не было. Он прошептал Ее имя, – и тихий звон серебряного колокольчика ответил ему из пустого угла. Он произнес его громче, – и колокольчик ответил ему звонкой серебряной трелью. И он был счастлив. Вот только сказки стали похожи одна на другую, как капли воды на запотевшем стекле, да чудеса стали больше похожи на фокусы. Но он все равно был счастлив, да и разве мог он не быть счастливым, если рядом с ним было имя – Ее имя, звонкое, как серебряный колокольчик?

А потом было холодно. Очень холодно. Просто холодно. Он берег Ее имя. Он согревал его у себя на груди. Он топил печь последним, что у него осталось – своими сказками. Но однажды утром он не услышал звона серебряного колокольчика. И не стало сказок, похожих одна на другую, и не стало чудес, похожих на фокусы – осталась память, память об имени, Ее имени, звонком, как серебряный колокольчик.

Он искал Ее имя. Он искал его в звоне чужих звонков, в скрипе чужих дверей. Он искал его в звоне рюмок, бокалов, стаканов, фужеров…

А потом был снег. Белый снег. Обыкновенный снег. Он лежал лицом вниз возле последней двери последнего дома последней улицы. И, вдруг, скорее почувствовал, чем услышал, звон серебряного колокольчика. Он поднял голову, открыл глаза и увидел, как с крыши упала первая весенняя капля. За ней – другая, третья… И тогда он встал на колени, протянул руки к этой сверкающей весенней капели и сказал только одно слово – «Здравствуй!»

© Владимир Безладнов, 2003 г. Саров

СКАЗКА О ДОСТОИНСТВАХ И НЕДОСТАТКАХ

Жил-был человек, у которого совершенно не было недостатков, а были только одни достоинства. Это был очень умный, очень красивый, очень смелый, очень решительный человек… Короче, не было у него недостатков, а были одни сплошные достоинства.
И, как все умные люди, этот человек очень много читал. И вот как-то однажды он прочел книгу, которую написали мудрецы в остроконечных шапках. А книга эта называлась: «Трактат о природе любви». И в ней мудрецы писали, что человек в другом человеке ищет то, чего ему не хватает. Слабый человек ищет сильного, безвольный – волевого, трус – смелого, мот – бережливого… Пусть подсознательно, но ищет.
И подумал человек: «А чего же не хватает мне? Если у меня есть одни сплошные достоинства, и совершенно нет недостатков, очевидно, мне нужна женщина, у которой, напротив, не было бы никаких достоинств, а были бы одни сплошные недостатки». И стал он искать эту женщину. Он искал ее в своем районе и не мог найти. Он искал ее в своем городе и не мог найти. Он искал ее по всей стране и никак не мог найти, потому что как бы много не было у женщины недостатков, хотя бы одно достоинство у нее всегда находилось _ ну, хотя бы щи она готовить умела.
А рядом - в соседнем подъезде - жила женщина, у которой тоже было множество достоинств и почти не было недостатков, которая очень любила этого человека, но, – увы, – была ему не нужна. И тогда женщина пошла к волшебнику и сказала ему: «Слушай волшебник! Ну, чего тебе стоит? Сделай так, чтобы у меня совершенно не осталось никаких достоинств, а остались бы одни сплошные недостатки». «Хорошо» - ответил волшебник, дунул, плюнул, махнул волшебной палочкой - и не стало у женщины никаких достоинств, а остались одни недостатки. Стала она глупа, безобразна, сварлива, ревнива, и даже щи готовить не умела.
Нашел человек то, что искал. Рядом нашел. Тут бы счастливый конец, но… глупая женщина, по свойственной глупым людям глупости, взяла и вышла замуж за пьяницу-дворника из полуподвального помещения.

© Владимир Безладнов, 2003 г. Саров

КРОКОДИЛ

Жил-был крокодил, который плакал настоящими слезами.
А ему никто не верил. Все говорили: «Крокодил… Крокодиловы слезы».
Ему было очень обидно. И от обиды он горько плакал.
А ему снова никто не верил. Все говорили: «А, крокодил!.. Крокодиловы слезы!».
Ему было еще обидней. И от обиды он еще больше плакал.
Но ему все равно никто не верил. Все говорили: «Ну что с него возьмешь? Крокодил… Крокодиловы слезы».
И крокодил научился плакать крокодиловыми слезами.
Вот так появляются «крокодилы».

© Владимир Безладнов, 2003 г. Саров

А цвет значенья не имеет:

Не верю в заданность кровей.

И чья душа порок лелеет –

Так по делам оно видней.

Что мне до расы, рода, веры

того, кто спину мне прикрыл,

Кто отдаёт последней мерой

И кровь, и пот, и хлеб, и пыл.

И прилагательное «русский» -

Не орден Родины моей,

Не буковки на бланке хрустком:

Скорее - это род людей,

Кто в ссадинах её запёкся

И вмёрз душой в её снега;

Своих истоков не отрёкся,

Но в ней - увидел берега.

В ней,

что огромными крылами

Закат цепляя и восход,

За перелётными клинами

Не может ринуться в исход:

Где Азия с Европой сшиты

Уральским складчатым рубцом –

Растят её детей

и жито,

И сто наречий под венцом.

Пусть падать камнем на Тунгуске,

Но в длань её.

И «даждь нам днесь».

Я не широкий и не узкий.

Я русский.

Я проросший здесь.