.

Вся сеть разделилась на троллей и няшек,
  а люди в миру - на паяцев и бук,
на тёмных и светлых, на ваших и наших
  со свистом и визгом, под лай и пальбу.

Присядь на дорожку.
  Смелей, я подвинусь.
Кусаться не буду.
  Споём натощак?
"Тебе - половина и мне - половина",
  полцарства,
полмира,
  полпесни...
Прощай.

.

Сиротство

Темно и сыро. И холодный пол.
На стенке нацарапано "козёл".
Детдомовец наказан в туалете -
Нет никого на целом белом свете!

Холодный пол, как много лет назад.
Темно и сыро. Снова интернат.
Старик рыдает в мрачном туалете -
Нет никого на целом белом свете...


Натка

Спелая виноградина
просвечивает косточкой...
Съедаешь гостинцы дядины,
худенькая, как досточка.
Приход алиментов - праздник,
будет кулёк ирисок,
А дяди бывают разные,
всё больше авантюристы,
Совсем на пап не похожие...
И ты, объедаясь сладеньким,
Растёшь цветком неухоженным
в круглосуточноми садике.

Мачеха

Ненавидяще жгла крапива
И кричала пискляво: «Мачеха!»
Той, которая всех правдивее,
Той, по-детски на мир глядящей.

Мстили, ноги ей раня, травы,
Ей, ни капельки не виновной,
Камыши надевали траур
И зловеще шептали: «Вон она!»

Насмехаясь, теряли головы
Беззастенчиво одуванчики,
Громко с поводом и без повода
Куковала кукушка: «Мачеха!»

И березы ломали пальчики
Укоризненно и жалеючи,
Но сказала ей мать-и-мачеха
Очень тихо и просто: «Мелочи...».

ночами деревья хранят тишину, мой мальчик,
а шепчутся если друг с другом – то тихо–тихо...
они б говорили, да только нельзя иначе.
им кто–то поведал что бродит ночами лихо.

да ты не тревожься... все в общем–то как и прежде,
вот только от сказок расплачусь уже едва ли...
скрывая усмешку от девочки ясно–нежной
я с ней утоляю смешные ее печали...

такие, как мы с ней, в стихах и живут, и плачут,
но точно не просят пощады перед разрывом.
таких не бросают однажды, мой милый мальчик...
такие уходят за десять секунд до взрыва.

такие уходят за десять секунд до горя
они как деревья в ночи... им нельзя иначе
такие ничуть с победителями не спорят...
а с грустной улыбкой срывают чеку, мой мальчик...

                                     Вадиму Абдрашитову

                                     и Александру Миндадзе

Дни здесь прозрачны, а ночи, как скотч,

Липнут, и до смерти душно.

— Влажно опутала льстивая ночь

Нас покрывалом воздушным...

— Слушай, поэт, заряди пистолет!

Южные горы коварны... —

Лишь улеглись, зашуршал бересклет,

Старый знакомый кустарник.

(Он и в поселке на Севере рос,

Проклятом, Богом забытом,

Где радиацию прятал мороз).

С страхом, досель не избытым,

Мы закричали: «Чужой!» Но к нему

Пес исступленно ласкался.

В дом привели. Протянули хурму.

И разговор завязался.

— Как вы посмели занять этот дом?

Чей он — вам было известно?..

— Брошенный — значит, ничейный, и в нем

Двум нашим семьям не тесно.

— Семьям?!.. Да вам глубоко наплевать

Всем и на жен, и на ближних...

— Да, не случалось за них умирать!..

Им мы обязаны жизнью.

— ...Я, точно Мцыри, скитался в горах,

Барсов бесчисленных прячась...

— ...Нас, миротворцев, послали сюда,

Не получалось иначе.

Вы — оккупанты. И нашей бедой

Вы, как водой, захлебнетесь!..

— Море шумит... Не спеши, дорогой,

Выпей-ка чашечку кофе.

Что тут поделать... А кто виноват —

Вам, очевидно, виднее.

— Столько страданий мы приняли, брат,

Ты нас понять не сумеешь.

— Хитрого что тут? Любая война

Кормится только деньгами.

— Да, я не бедствовал. Наша казна —

Климат и солнце над нами.

Я, словно яблоки, дни собирал,

Зависти вовсе не ведал!..

— Роскошью хвастал, а труд презирал

И ненавидел соседа.

— ...Разве возможно за маленький грех

Нас наказать так жестоко?

— Света и воздуха хватит на всех,

Алчность — исчадие рока.

Он на рассвете ушел в никуда.

Хмурились горные склоны,

Часто плескалась морская вода.

Дом тосковал, отчужденный.

Мышью скреблась у порога беда...

Недели две до Покрова…

О, эта осени остуда,

с дождём холодным ниоткуда,

с маршрутом странным – в никуда...

Всего два шага до зимы,

снежинок первых на ротондах,

до солнца блёклого на кронах

и новогодней кутерьмы.

Пока же, так всенощно льёт –

разверзлись в поднебесье хляби,

и соловья в восторге нот

напомнит, разве что, Алябьев.

Мне не поётся… есть резон

молчать совсем не театрально –

луна, оставив стылый трон,

заглянет в гладь реки зеркальной...

а там, такая глубина –

одною жизнью не измерить…

лежать, касаясь телом дна

открытых ранее америк…

Тонуть в невысказанности,

ракушки слов низать на нити

и тишину в себе нести

сном захлебнувшихся наитий.

Всего две толщи – лет и вод –

какая истинная данность…

и мне всего-то лет пятьсот

до встречи с юностью осталось.

Недели две до Покрова…

В детстве одна девочка предложила мне поцеловать её. Наверное, это была любовь, уже не помню. Взамен Оленька пообещала мне счастье и кулончик на цепочке: маленький самолётик из настоящего детского золота. Оленьке было четыре с хвостиком, а мне недавно стукнуло пять. Я выглядел в её глазах серьёзным, опытным мужчиной – настоящим мужчиной её мечты...

Девочка обманула меня. Когда я честно поцеловал её во влажные, тёплые губки, та самодовольно улыбнулась и решительно заявила мне, что отныне вот это и есть моё счастье, а самолётик решила оставить себе: «В память о нашей любви»! Я попытался было силой отнять у неё изящную безделушку, но девочка заревела и назвала меня дураком. Я тоже заплакал. Разняла нас нянечка. Оленьку, помню, та ласково потрепала головке, а мне отвесила звонкого шлепка и пригрозила, что выставит на подоконник без трусов, если я когда-нибудь ещё стану приставать к девочкам. Таков был мой первый урок любви.

Позже я любил многих девочек. Все они были немного или даже намного младше, но всё равно в дураках неизменно оставался я: бесконечно счастливый, но... без Золотого Самолётика. Так оно и продолжалось: из раза в раз со скучным постоянством. И несправедливость эта, в конце концов, превратилось в самое настоящее наваждение. Женщины удивительно легко дарили мне восхитительные вещи: себя, детишек и бритвенные комплекты. А одна оригиналка умудрилась преподнести даже триппер! Но, как только я заводил речь о Золотом Самолётике, они почему-то скучнели и терялись. Некоторые начинали неубедительно плакать, по видимости, для приличия, другие выставляли мой чемодан на лестницу. А как же?! Ведь они доверили мне всё: молодость, красоту, нервы! Они ведь дали мне главное – счастье! А тут я со своим дурацким самолётиком...

Тогда я устал от этой дурацкой суеты и умер: одним прекрасным утром сердце моё лопнуло от переполнявшего его безграничного счастья. Меня положили в новёхонький гроб, уронив головою на кружевную батистовую подушку. Потом отпели в прикладбищенской капличке и понесли на руках к свежевырытой могиле – прощаться. За гробом скорбно следовала процессия молодых, прекрасных дам – цветущий, благоухающий духами караван. Они и сейчас принесли свои последние подарки: кто трогательный букетик, кто толику искренних слёз, стекающих с прекрасных, покрасневших от неподдельного горя глаз на осеннюю бурую глину. Дамы подходили ко мне и по очереди целовали в застывшие, припудренные белым тальком губы. Приближались на миг, целовали, уходили прочь – уже навеки… Внезапно одна из них медленно склонилась надо мной и тихо прошептала, горько улыбнувшись: «Прости!» Холодную грудь мою пронзило вдруг удивительное тепло… Волшебное тепло маленького самолётика из настоящего детского золота...

Лучше поздно, чем никогда… Душа освободилась и, удовлетворённая, полетела...

***
выдохнуть тебя с воем,
и подавиться смехом.
стало нас просто двое:
два чужих человека.
***
густеет память, вычленяя важное,
и концентрат ее не мед, а яд...
казалось бы... никто не виноват,
что счастье было целиком бумажное...
***
не виню тебя...ты не знал...
и совсем ничего не мог.
нам быть может помог бы Бог,
только... ты Eго зря прогнал.

***
над тобой склонюсь... пряди русые
твой священный лик украдут...
и глаза твои грустные–грустные
в нелюбви твоей не солгут.

***
я тебя написала от корки до корки
ты же дергал за нитки, сжимал рычаги
наш очаг не дымился... у Карло в каморке
разрисованных стен не дымят очаги.

***
жизнь рисует виньетку в сакральных изгибах,
где и смыслу, и воле судеб вопреки,
кто–то скажет тебе неземное спасибо,
что тебе за меня отвечать не с руки.

***
четки моих стихов
перебирая слепо,
память нажмет курок,
вдрызг разрывая мозг,
что вот таким как Он,
быть ты хотел...но не был.
писанный мной герой...
...яркий апофеоз.

***
не копи печали, обиды,
мой герой не совсем одинокий...
и не бойся... я нас не выдам,
нежный, любый и... ясноокий.

накудесила, намолила –
губ растрескавшаяся жажда...
пусть смеется тебе мой милый,
народившийся день... каждый...

расплескавшееся – лишь кипень
облетевшего в садах цвета
не согласен – так горстьми выкинь
на четыре стороны света.

Таинственное 
Счастье дружбы так близко
Прошло, не вернуть

***

Гвозди в заборе 
Плачут кровавой слезой.
Скоро ль приедешь?

***

Уничтожаю
Подаяния словами -
Не будет стыдно

***
Каждому надо
Командную значимость
Хоть небольшую

***
Свечка-сирота
Вместо молитвы Богу,
Он меня знает

***

Как вместить тебя
В одиночество сердца?
Сколько сил надо
 

***

Соловей поёт
Весна осенью жизни
Пробует голос

***

Напиши письмо
Что жив - только и всего
Хоть когда нибудь

***
Простых ответов
На трудный вопрос - бездна
Отличного нет

***
Не бел, как старец,
Старший из детей Творца
Пурпурный ангел

Нине

Среди моих воспоминаний школьных
Одно приводит в трепет и сейчас:
Звенит звонок, и Нина Анатольна
Влетает в мигом присмиревший класс.
Сидим во фрунт. Дежурный доску вытер.
Молчим, поскольку помним хорошо,
Как сокративший "лит-ра" вместо "литер"
Сражённый колом на камчатку шёл,
Усвоив, что в основе всех учений
Лежат не Пифагоровы штаны,
Что, даже если нам Стокгольм до фени,
Родной язык мы уважать должны.
С тех самых пор (не знаю, как другие),
Хотя пером всё чаще водит бес,
АПЧеховские чищу сапоги я
И вдохновенно жгу письмо А.С.
Пусть время-мот часы и лица тратит,
(Скорее второгодник, чем поэт)
Одну из трёх четвёрок в аттестате
Я исправляю двадцать с лишним лет.

Пробуждение

Пробудись, убедись
В том, что мысли чисты,
И в звенящую высь
Устремились мосты.
Поспеши, поскачи
На настойчивый зов,
Искупайся в ночи
Зазеркальных миров.
Отряхни с себя прах
Пустяковых забот.
Расстели в облаках
Свой ковёр-самолёт.
Сам себе господин,
Созидай и круши -
Нет предельных вершин
Для мятежной души.
Поспеши...

***

Уже не трубы,
Ещё не скрипки -
Слабеют губы
В полуулыбке.
Ворчат кинжалы,
Ржавея в ножнах:
Где всё пропало,
Там всё возможно.
Без ног, да резвый
В зеркальность комнат
Ворвался не зван,
Сорвусь - не вспомнят.
Бескрылым создан
В прыжке беспечном
Взлетел на воздух,
Из века в вечность.
В стерильных сферах
Блуждал изгоем.
Был миру мерой,
Ломал и строил.
В хрустальных рощах
Ложился тенью -
Весь мир наощупь
До отвращенья.
На скользкой грани,
Что тоньше спицы,
Мой дух восстанет
Из пепла птицей,
Блеснёт зарницей,
Оформив бездну,
Чтоб воплотиться -
Читай - исчезнуть
В бульварной клюкве,
В газетном плове,
В одной лишь букве,
В одном лишь слове.

Рождённый ползать

Пейзаж трещит по швам, а на заплаты
Ни сил, ни средств - других полно забот,
И листья под ногами, как цыплята,
Которым осень потеряла счёт.
Хозяином невидимым, но дюжим
Мир снова перевёрнут кверху дном.
Стальное небо обживает лужи.
Неверный шаг, и - по колено в нём.
Ботинки вдрызг промокли, но резона
Не вижу отступать я, и, пока
Ворчат вослед сварливые вороны,
Рождённый ползать топчет облака.

Хорошо

Хорошо - окунуться в уют
Обстановки привычно любимой.
Хорошо, если к ужину ждут
И в любом состоянии примут.
Хорошо, если впору хомут
И не тянет слинять в самоволку.
Хорошо, если пряник и кнут
Применяются в меру и с толком.
Хорошо, если крепок твой дом,
И опоры не тронула плесень.
Хорошо, коль - при этом при всём -
Сам себе ты ещё интересен.

Мой ангел

Мой ангел, Вы порой несносны
И вьёте из меня верёвки.
Хоть я давно уж мальчик взрослый,
На Ваши детские уловки
Я попадаюсь раз за разом,
О чём, признаться, не жалею.
Любуюсь Вами в оба глаза,
Как будто взгляд мой к Вам приклеен.
Вы так свежи, Вы так прекрасны!
В Вас без очков видна порода,
Но ждать взаимности напрасно,
Ведь Вам исполнилось два года.
А мне под сорок, и наивно
У неба требовать отсрочки...
Теперь на "ты", мой ангел дивный:
Целую, с Днём Рожденья, дочка!

10.01.2007.

Стыдно

Как часто бывает стыдно Вам?
Хлопнуть дверью, наговорив обидного,
Вздорного,
С петель сорванным из себя выскочить
Прочь -
На воздух, на улицу,
В пургу-метелицу,
В ночь,
Что в бессоннице мается, щурится,
Никак не растелится,
Бежать наугад, без оглядки , с распахнутым воротом
На огни прямиком мотыльком,
Под колёса большого города,
Туда, где всё разом, всё оптом,
Где ничего на потОм,
Где завтра не будет,
Где змеиным клубком
Кишат, извиваются люди
В прострации
"новой" формации,
пОтом ночных истекая клубов,
По сточным трубам
Цивилизации,
Играть по чужим правилам,
Став одноразовым, коммуникабельным,
Гибельно-безалаберным,
На быдлотеке отплясывать,
Дурь выплёскивать,
Водку пьянствовать...
Дьявольским чревом исторгнутым
В утро, с выраженьем лица покорёженным,
Пережёванным пугать прохожего
Редкого, раннего,
Переходить на ты с деревьями,
Птицей раненой
Ковылять, пропадать
В лабиринтах памяти...
Под вечер проснувшись бог знает где, чёрт-те с кем,
Умывая в зеркале незнакомую рожу,
Спрашивать её бесстыжую:"Зачем?
Как же так можно, Серёжа?"

Жёнушка-Солнышко

Жёнушка, Солнышко, как же так вышло то?
Что ж мы как нелюди дикие, злобные?
Быт ли заел, и от этого крыши нам
Сносит? Всё лаемся, ищем виновного.
В спорах до одури мёртворождённые
Мысли меж нами кирпич за кирпичиком
Стену возводят, и нет побеждённого,
Ни победившего чёрта за вычетом.
Ладно, проехали. Мы ж с тобой взрослые -
Глупо на то, что не склеилось, сетовать.
Раны умоются времени росами,
Стянутся швы, и лишь изредка где-то там -
В сердце на донышке - зверь неприкаянный
Будет ворочаться - даром, что вышколен -
В тысячный раз вопрошая отчаянно:
Жёнушка, Солнышко, как же так вышло то?

Не танцы

Не одолеть мне это вброд -
Всё глубже вязну.
Болотной жижи полон рот -
Мычу бессвязно.
Во мне хандра, как дикий зверь,
Хлебнувший лиха.
За горизонтом скрылась дверь
С табличкой "Выход".
Скрутить бы боль в бараний рог,
Прикрыться б глянцем...
Земля уходит из-под ног,
Увы, не в танце.

Выхожу

Выхожу один я ... из запоя.
Чур меня, Минздрав и зеркала!
Комната собою поле боя
Представляет. Знать бы, чья взяла.
Загостившись в инородном теле,
Мозг дрожит беспомощным желе.
Вспомнить всё! Число и день недели,
Имя той, чья фотка на столе.
Как не ждать от памяти подарка,
Если, между нами говоря,
Прошлое распалось на ремарки,
Заигравшись в идах Мартобря?
Бахус, прочь! Не искушай, Гамбринус.
Чуть живой из-под могильных плит
Выхожу... Иначе точно двинусь.
Цельсий с плюса - кувырком на минус,
И фонарь с аптекой говорит.

Объявление

Лев, 38. Кичливых амбиций
Поистрепалась холёная грива.
Вредных привычек - не хватит страницы
Все перечислить. Курение, пиво...
Опыта хвост, волочащийся следом,
Слишком тяжёл, чтоб мечтать о полётах.
В прошлом - охоты, сраженья, победы,
Нынче всё - цирк и тупая работа.
Осточертели арена, софиты,
Хам дрессировщик на выдумки падкий.
С потом и кровью даются кульбиты,
И молодёжь наступает на пятки.
Лев, 38 - в бесплатной газетке
Парочка строк то ли SOS, то ли хохма -
Снимет просторную, чистую клетку,
Чтобы в ней жить и при случае сдохнуть.

Рабочий и Колхозница

Мне не жаль Ильичей, с постаментов низложенных,
С молотка пораспроданных оптом ли, в розницу ль.
Отчего ж мне, циничному и толстокожему,
Вспоминаются часто Рабочий с Колхозницей?
Где Вы, монстры железные скульптора Мухиной?
С кем гуляет Ваш серп? Заблудился где молот Ваш?
Тишина... Пустота... Пятый год как не в духе я.
Мне без Вас одиноко, тоскливо и холодно.
Шлю я жалобы-письма в московскую мэрию,
Разобраться прошу, а в ответ эти сволочи
Мне бубнят: "Гражданин, прекратите истерику.
Подрихтуем, почистим, вернём - как с иголочки."
Свято место пустует. Другие на смену Вам
Не спешат персонажи. Такая заминка вот.
Это время вовсю мельтешит бизнесменами,
Скоморошно-гламурными блеет блондинками.
Измеряя тоску об ушедшем стаканами,
Я в сердцах матерюсь и теряю терпение.
Каменея нутром, становлюсь истуканом я
Моему - не попавшему в такт - поколению.

Битцевский гамбит

Зиме не взять меня испугом.
В колючий кутаясь мохер,
Чуть во хмелю, срезая угол,
Вхожу в мертвецки тихий сквер.
Домой несут привычно ноги,
Блестит иуда-гололёд.
Пускай в зачуханной берлоге
Меня давно никто не ждёт,
Иду в ферзи безумной пешкой,
Не в силах вывернуть с лыжни.
Лечу орлом, чтоб рухнуть решкой
В сугроб несвежей простыни.
Луна затёртою монеткой
Висит на тонком волоске,
И жизнь моя - всего лишь клетка
На чьей-то шахматной доске.

Телячье утро

Полусонным телёнком из хлева
Выхожу, направляясь к метро,
Мегаполиса алчному чреву.
В ненасытного зверя нутро
Погружаюсь. За мной турникета
Щёлкнет челюсть, отрезав пути
К отступленью. По радио Фета
Декламирует чтец не ахти.
Неуместна телячья тут нежность.
В пять секунд обернувшись бычьём,
Я в толпы роковую безбрежность
Подневольным вливаюсь ручьём.
Неваляшкой качаюсь в заторах,
Раздраженьем бессильным горя,
С первобытно-звериным задором
Голубого штурмую червя.
В - под завязку набитом - вагоне
Носом к носу делец и клошар,
И обоих на пастбища гонит
Машинист легендарный - Макар.
Но не время для жалоб и хныков
О коварной злодейке-судьбе.
По команде стартую на выход
(Поезд прибыл на станцию Б).
Будто близость хозяина чуя,
Не желая нарваться на кнут,
" С добрым утром, столица", - мычу я,
Поправляя на вые хомут.

До встречи

Снежные шапки с натруженных крыш
Валятся. Баста, февраль-коротышка!
Зря ты, сердешный, ночами шалишь -
Время твое календарное вышло.
Прихвостень зимний, ступай-ка в архив.
Только историкам ты интересен.
Настежь берложья свои отворив,
Люди бодрятся, галдят, куролесят.
Март на дворе - гидрометеофакт.
Город, от спячки очнувшись, в охотку
Долбит, задорной капЕльнице в такт,
В тысячи ног озорную чечётку.
Хватит мне тлеть у рассудка в плену,
Миру откроюсь и выброшу ключ я.
Пнём несуразным в лазурь протяну
Солнцу навстречу корявые сучья.
Спрячу от глаз посторонних слезу,
Ветра дождусь, что расправит мне плечи,
И полечу, поплыву, поползу
В пятую сторону света. До встречи!

А было воскресенье...

А было воскресенье,
И солнце хохотало,
Дарило от избытка -
Что издавна в цене -
Надежды на спасенье,
Мечты о небывалом
Рассеянным и прытким -
Всем, всем и даже мне.
Взыграло чудо-зелье
В крови убойной дозой.
Звенящими дворами
Без парусов и крыл
Я плыл-летел бесцельно,
Апрельский пряный воздух
Неспешными глотками
Сквозь трубку губ цедил.
Пресыщенным вервольфом
Лежал под солнцем город,
В химчистку сдавший шкуру,
Клыки - в металлолом.
Деревья в белых гольфах,
Без головных уборов
Крутили шуры-муры
С залётным ветерком.
Гамбиты и цугцванги
Оставив во вчерашнем,
Себя я нёс нахально,
Макушку очертя.
Как вдруг навстречу Ангел:
- Христос воскрес, папаша.
В ответ я машинально:
- Воистину, дитя.
И нам вполне хватило
Такого диалога.
Мы разминулись, чтобы
В обыденном пропасть.
Лукавое светило
Проторенной дорогой
Пронзило небоскрёба
Зеваааающую пасть.

Москва - Июнь

Москва. Июнь. Жара - под 30.
В метро - козлиный пот, духи.
Лениво даже материться.
Какие к дьяволу стихи?!
Поэты летом хуже куриц.
Взлетать, чтоб не собрать костей?
Увольте! К югу потянулись
Отпускники. Из новостей:
Шестые сутки как ни грамма.
Кефиром закаляю дух
И с нетерпеньем жду Обаму.
Авось избавит нас ... от мух.
Затишье на амурном фронте.
Свалил в антальи Купидон.
Да и плевать. На горизонте -
Здоровый стул и крепкий сон.
Рифмую больше по привычке,
А, коль не прёт, я даже рад.
Жизнь так и просится в кавычки.
Не ходят к Богу электрички,
И черти в гости не спешат.

Маршрутка

Сентябрь. Пора! Душа, труби побудку,
Рифмуй задорно: осень-просинь... но
Я по ошибке сел не в ту маршрутку.
Не в Болдино, а в Ново-Косино
Везёт нас гастарбайтер невесёлый.
Подбить итог никак не может он.
Куда-то подевались два обола?!
Не дружит с арифметикой Харон.
В салоне тихо, как в избе-читальне.
Родился мент и следом - Вечный Жид.
По праву руку - бюст феноменальный
Фандориным интимно шелестит.
Пока, рискуя сверзнуться с обрыва,
Влачит скрижали в массы Моисей,
По производству транспортного чтива
Россия впереди планеты всей.
Бальзам янтарный плещется в желудке.
В мозгу сменяет Моцарта Бизе,
И дольше века тащится маршрутка
Из тусклой О в кармическую З.

Октярьские кляксы

Когда природы мертвенная медь
Красноречивей тысячи элегий,
Когда перу невмоготу скрипеть
Квадратно-пятым колесом в телеге,
Когда циклоны трутся лоб о лоб,
Наперебой оплакивая лето,
И распирает мозга гардероб
От свежезавербованных скелетов,
Когда от неба не спасает зонт,
Начхав на долг и Ньютона законы,
Хронический бегун за горизонт -
Прочь от себя - трусит по кляксам клёна.

Мой чёрный человек

Пока, не чуя ног, в бедовом октябре я
Бегу очередной - осенний - марафон,
Мой чёрный человек наощупь скулы бреет,
Поскольку зеркалам не доверяет он.
Пока я бью рекорд секунд на девять-восемь,
Мой строгий судия, поклонник и палач
Выходит навестить расхристанную осень,
Натягивая чёрный (вы угадали!) плащ.
В один и тот же час на чёрном перекрёстке
Выцеливает он фигурку бегуна.
"Сегодня упустил, - ворчит упрямый тёзка, -
Но завтра будет день. До встречи, старина."

Этажи

Кире Мил

Есть те, что прут наперекор судьбе,
А мой - чем дальше в лес - хомут всё туже,
И тот бардак, что я ношу в себе,
Одной природы с хаосом снаружи.
Нет зависти во мне, и барский стол
Я добровольно уступаю крысам.
Из двух привычно выбирая зол,
Иду на поводу у компромиссов.
Мелькают дни, как в лифте этажи,
И остановки нет, хоть плачь, хоть требуй.
Всё круче, всё коварней рубежи,
Всё неизбежней небо.

Моему читателю

Есть право у меня писать небрежно,
Как бог мне на душу положит,
Не кутать в ветхие одежды
Наивного сердца гусиную кожу,
Не править рассудка стилетом
Шёпот невнятный...
Я бы назвался поэтом,
Что быть не желает опрятным,
Убогим, разбитым на слоги
Математически точно,
Хронически скучным,
Скачущим с кочки на кочку,
Рифмы вымучивая.
Я б не назвался пророком,
С горы вещающим,
Путёвки в рай публично, келейно ли
Продающим, вручающим
Билетами лотерейными
Всем желающим -
Насекомым, едва знакомым
И даже млекопитающим.
Я не хотел бы прослыть
Словоблудом галантным,
Рифмоплётствующим Жуан ДОном,
Похотливым вагантом,
Пустозвоном
Небритым, антично-голым,
Запрягающим в сумрак глаголы,
Купающимся в прилагательных
Уменьшительных, всяколаскательных...
Читатель мой далёкий, беспристрастный,
Есть право у тебя хранить молчанье,
Не бить копытом перед тряпкой красной,
Не отвечать рычаньем на мычанье,
Не упражняться в колкостях взаимных,
Не сыпать яд намёков междустрочных,
Расстанемся беспечно анонимны,
Друг другом побеждённые заочно.

В танце

К чертям чужие роли!
Назло сермяжной хмури
Давайте рок-энд-роллить,
Твистеть и трумбадурить.
Вербуя новобранцев,
Вразнос, напропалую
Давайте будем в танце,
Свой каждый шаг смакуя.
На зависть тем, кто в ложах
В бинокли лупоглазят,
Сольёмся в невозможном,
Бессовестном экстазе.
Ударим диким шоу
По их прокисшим минам,
Солистов из Большого
На задний план задвинув.
Здесь нытикам не место.
Унынья сбросив гири,
Поехали, маэстро,
На раз-два-три-четыре.

Годы идут, но к мольбам безучастна мобила,
Хоть из ремонта вчера, и оплачен тариф.
Совесть имей, смс-ни, пока ещё милый!
Показать полностью..
Сбит дирижабль? Или судно разбилось о риф?

Верить готова, хотя нет ни строчки в газетах
О закрывателе Индий - обычной и Вест.
Как ты, Буй-Тур Хейердал? Севка Поло мой, где ты?
Льдами затёрт, на арапа ль берёшь Эверест?

Может, тебя захватили коварные инки,
Требуя выкуп? Но не забывай уговор:
Если узнаю, что ты зависаешь у Зинки,
Будет тебе на арахисы, конкистадор!

Мне бы на поиск рвануть, разбежавшись, с откоса,
Но не пускает рутина житейских забот:
Старший отбился от рук и смолит папиросы,
Младшая в среднюю школу пойдёт через год.

Просьба меня не жалеть, да и денег не надо.
Адрес для тех, кому есть, что о нём рассказать:
Тмутараканский район, п. г. т. Эльдорадо,
Улица Ленина 8, строение 5.