На качелях качается снег.
На скамейке разлёгся бомжом.
На карнизе он - белый божок.
Кто же слепит первый снежок,
Ледяное войско заждалось...
Двор, опустевший давно,
Качели, а в воздухе повис
Мамин крик: Домой!
Мне на день рождения надо, а не знаю, что с тобой делать. Ладно, со мной пойдёшь. Только на улице рот не раскрывай. Носом дыши. -- старшая сестра закутывает меня в тёплый платок поверх шубки.
Дома не рассказывай, куда мы ходили. -- наставляет она.

В комнате, где мы оказались, много народу. Игрушек не видно. Передо мной ставят блюдце с очищенным, разделённым на дольки мандарином. Вручают лист бумаги, простой карандаш. Потом обо мне забывают. Я принимаюсь за мандарин. Глотать больно. Ангина. Стук в дверь. Входит соседка, похожая на нашу учительницу.
Опять шумите -- говорит она не очень строго.
Мы скоро разойдёмся -- весело заверяет хозяин комнаты. Соседка присаживается. Она уже не похожа на учительницу.
А ты как сюда попала? -- наклоняется она ко мне, сидящей за маленьким столиком в уголке. Соседке смешно. Она что-то рассказывает притихшим гостям. Не вслушиваюсь в то, что они говорят. И вдруг, как спичкой по коробку, чирк: «Борис Пастернак»…
-- Брат мой в Москве… Видел… Рука перевязанная… Камнем… Попали… В руку… Заходил в подъезд.…
Снова о разном и непонятном.
Потом: -- У моей подруги старшая сестра училась в гимназии. Красавицей была. Словами не передашь. Сам Григорий Распутин раз проезжал мимо и выскочил из кареты. И пристально глядел на неё. Но так и не приблизился.
Ну и что? Моя старшая сестра тоже красивая. Если бы этот Распутин её увидел, то обязательно выпрыгнул бы из кареты. А она бы на него даже не посмотрела.

Мы торопимся домой. Родители нас не застукали. Вечером я слышу тревожное:
-- Война, война…
-- Где война? -- испуганно спрашиваю маму.
-- Далеко -- отвечает та, но мне неспокойно. Я смотрю в окно. Двор-колодец. Тихо, пусто. Свежий снег. Без следов. Войны нет. Но почему так тихо и напряженно звучат голоса взрослых. И ещё я слышу:
-- Война в Израиле.
Где он находится? И почему так волнуются домашние? Почему не хотят ничего мне объяснить?
.....

Чёрный с золотом переплёт... Книги Пастернака в моём книжном шкафу... Распутин глядит на гимназистку и в глазах вспыхивают огоньки… От эпохи достаются кому пуля в висок, кому камни. Вот Пастернак поспешно входит в подъезд. На нём чёрное пальто. И белеет перевязанная рука. Григорий Распутин стоит в шубе нараспашку, но не приближается к красавице-гимназистке… Всё так и было. Снег тому свидетель. Он сохранил следы…

Война, война… Тревожный голос. Она совсем рядом. Война в Израиле…

«Не вкусный хлеб» — слыхали такое?
«КОГДА ПЕРЕСТАЮТ ЕСТЬ ХЛЕБ, ПРИХОДИТ НЕСЧАСТЬЕ...»

Я проработала с хлебом всю жизнь. Закончила институт, работала в системе Министерства Заготовок СССР. И сегодня, читая порой в сети красивые слова о «сакральном хлебе», не могу сдержать слез. Потому что за этим словом для меня стоит не мистика, а огромная, сложная, порой трагическая страна, которую мы потеряли.

Мое детство прошло на Подолье, в Одесской области. Там, в широком яру у речки, родители копали погреб. И копали они его в трёхметровом черноземе — тысячелетней силе, спрессованной в плодородие. Это память о степных травах, которые веками росли и умирали, чтобы стать основой жизни. Я помню, как сорняк-вьюнок пускал свои причудливые белые корни на два метра вглубь, пронизывая эту толщу, как арматура. Хлеб начинается здесь, в этой живой, дышащей земле.

В институте мы изучали предмет «Почвоведение». Однажды студентка-красавица просыпала образец почвы: «Дайте чем-нибудь убрать грязь!» И тогда преподаватель, пожилой человек, сказал ей: «Выйдите из аудитории. Это не грязь, это почва».

Этот случай был не просто строгим выговором студентке. Это был акт мировоззренческого посвящения.

«Грязь» — это нечто презренное, то, что пачкает, от чего нужно избавиться, что не имеет ценности.
«Почва» — это основа жизни. Сложнейшая, живая экосистема, колыбель урожая, фундамент, на котором стоит наша цивилизация. Это то, что кормит, то, что мы должны изучать, лелеять и уважать.

Преподаватель учил нас видеть суть и уважать источник. Он прививал профессиональную и человеческую этику: нельзя быть агрономом, почвоведом или пекарем, считая свою основу «грязью».

В институте у нас был предмет «Зерносушение». Я не любила эти сухие I-D диаграммы, балансы тепла и влаги. Но судьба распорядилась так, что именно они стали моим главным инструментом. Меня, молодого специалиста, послали на один из главных фронтов — спасать мощнейшие урожаи кустанайской целины, где слой плодородной почвы был так тонок, что едва успевал восстанавливаться.

Наша задача была титанической: не дать сгнить этому зерновому морю. Внедрить мощные зерносушилки. Просушить, сохранить, превратить в муку. Мы работали не с абстракциями, а с будущим хлебом для всей страны, решали, как увеличить выход дефицитной муки высшего сорта, чтобы на столах у людей был качественный продукт.

И государство бросало на это все силы. Авиационные заводы, загруженные оборонными заказами, выделяли нам площадки для производства сепараторов, вальцовых станков и другого оборудования. Это был всенародный штурм проблемы хлеба, приравненный по важности к обороне. Потому что все помнили времена, когда даже манная крупа была в дефиците.

А потом пришла смена эпох. И я, с дипломом инженера, прошедшая целину, со слезами на глазах слушала, как новый депутат с высоких трибун восхищался... каменными жерновами в Болгарии.

В этот момент во мне что-то сломалось. Не из-за обиды, а из-за осознания чудовищной несправедливости. На смену нашему труду, точным наукам и инженерным расчетам пришла романтизация архаики. Нашу попытку накормить страну эффективно и современно объявили ненужной в угоду красивой, но беспомощной картинке.

Поэтому, когда я слышу, как кто-то рассуждает о «вредности» хлеба или ностальгирует о «том самом» вкусе, мне хочется спросить: а вы знаете, какой ценой он давался? Знаете ли вы о подвиге Николая Вавилова, отдавшего жизнь за коллекцию семян? О труде почвоведов, для которых земля — не грязь, а святыня? О нас, инженерах, ночами считавших баланс тепла и влаги, чтобы зерну не ухудшить качество клейковины, чтобы оно не пропало?

Уважение к хлебу — это не только не бросать крошки. Это уважать науку, технологию и титанический труд всех, кто стоит за ним.

Я плачу не о своей молодости. Я плачу о великой цивилизации Хлеба, которую мы построили и которую сами же и предали. О стране, которая ради сиюминутной красивости отвернулась от своих кормильцев. А не настанет ли момент, когда закроются заводы по производству зернообрабатывающей техники как нерентабельные?

Но я знаю одно: тот хлеб, который мы спасали — его ели. Наша работа была настоящей. А ваши буханки в магазине до сих пор несут в себе отголосок той эпохи — эпохи, когда за хлебом стоял не только пекарь, но и инженер, ученый, рабочий авиазавода и бескрайние поля целины. Не окажемся ли мы снова позади? Думает ли кто об этом?

Пожалуйста, помните об этом. Отнеситесь к хлебу с тем уважением, которое он заслуживает по праву своей великой, невыдуманной истории.

С уважением, работник хлеба.

Какое мне дело до роста того,

Кто никогда не смотрит  снизу-вверх?..

А если его шаги слышат все, включая глухих, –

Это вес?..

Разве в квадратные метры уложены смыслы тем,

Чьё пространство никогда не исчерпывается комнатой?..

Спрошу  « Который час?»  того,

В чьи глаза  загляделось будущее.

А вдруг набат прогудит  ответом  в уши?..

2015____________________264

я любил её ещё до встречи

всегда одна и та же женщина, но выглядит по-другому

я высокий и красивый, как июль бесконечный

отражаться хочу в твой тихий сладостный омут

всегда одна и та же женщина под разными именами

вариативный цвет глаз, рост, вес и даже цвет кожи

мисс, сеньора, фрау, пани

я был всегда, я буду позже.

в городе женщин родился, крестился, жизнь прожил

уже не отнять ночей, наполненных дымом

как соскочить с ресниц, прорваться с боями в детство?

я проникал в тебя дактилем, воспевал дрыном

я вёл себя дерзко!

всегда одна и та же женщина под разными именами

господи, сколько же звёзд насобирал я мимо корзины

расставались без поцелуев, по-зимнему

 Amen

Море не зовет. Оно просто есть — серое, задумчивое, цвета маренго. Такой цвет не найдешь на палитре; он рождается лишь в памяти, когда синь уже отступила, а серость все еще дышит усталым светом. Это цвет забытого платка, пропитанного солью и временем.

Его шум утомляет — бесконечный спор с самим собой, не знающий причала. А в тишине, укутанное молочным туманом, оно становится ближе, словно сердце, наконец угомонившееся. И все это время его волны лижут берег — лениво, безостановочно, и каждая, откатываясь, выбрасывает всякую всячину к его ногам: пустые раковины, отполированное стекло, обрывки водорослей. Словно коробейник, заманивающий тебя: «Посмотри, что я тебе принес! Вся жизнь моя — здесь, на этой полосе прибоя».

Волнорезы застыли, как люди, привыкшие принимать удары судьбы. Они знают: волна придет — и уйдет, оставив на их шрамах холодный, бриллиантовый блеск соли. К их камням намертво приросли ракушки — маленькие, тусклые, но живые. Как воспоминания, что не оторвать, даже если больно.

А само море дышит. Это дыхание — то тихое, ровное, когда оно спит, и кажется, будто дремлет огромное, мудрое существо. То, разбежавшись из последних сил, оно швыряет на берег свой большой, тяжелый выдох. Выдох. Выдох... Пена кипит и шипит, откатываясь, чтобы набрать новую силу.

Люди-дурачки бегут по мокрому камню, машут руками, и море, равнодушное, как сама судьба, окатывает их с ног до головы студеной пеной. Их смех обрывается, а волна уже откатывает назад — усталая, беззвучная. И над всем этим висит туман, густой и влажный, с запахом соли и чего-то навсегда недосказанного.

Мириады водяных крошек оседают на кожу, впитываются в волосы, обволакивают тебя, как память, что не хочет отпускать. Запах… он острый и живой. Сделаешь неглубокий вдох — и он свежий, почти счастливый. Но стоит вдохнуть полной грудью — и из глубины поднимается иное дыхание: запах старых сетей, гниющих водорослей и памяти, у которой нет конца.

Море не лжет. Оно лишь напоминает: все живое однажды станет частью этого тумана, частью ветра, частью воды цвета маренго.

Серый холод застрявших в антеннах небес

Добивает отряд незадавшихся дней.

И скрипит никогда не желтеющий лес

Колыбелями чёрных, ползучих теней.

Всё о том, что сегодня никто не воскрес.

И к тому, что за Стиксом не будет огней.

Вбитый в темя Голгофы, обветрился крест,

А Джамрат огрызается градом камней…

2013___________________233

Может, райские кущи,
Может, просто палатки.
Сквозь зелёную гущу
Смотрят неба заплатки.

Шорох пальмовой ветки,
Тонких стен колебанье.
Рядом с хижиной ветхой,
У высотного здания.

В океане бескрайнем
Гонит ветер скорлупки.
Уплывает Израиль
В шалашах своих хрупких.

«Зачем нам мир без России?» — когда-то сказал Путин.

Фраза, от которой трещит фундамент любой политкорректности. Мир, вычеркнувший страну, — не мир. Карикатура.

Сегодня — «Томагавки» для Украины.

Венс — осторожен. Трамп — усмехается. Медведев — напоминает.

Европа кружится в вальсе безумия на все 360. Финн вдруг заявляет: дроны сбивать не будем.

В ООН — «та самая дама». Назначенная не за знания.

Бумажные тигры ликуют на подмостках новостной ленты.                                                                                                                                                                                                                                                                                                        Людям — оторопь.

Автоподписи Байдена. Прихватизация стран. «Спросили ли народ?» — Спросили. Так, что хохотушкам работа.

Молдавию — туда же.

А между шумом, железом, словами —

мы.

Люди из глины и хлеба.

Мы — видим.

Мы не всё знаем. Мы — чувствуем.

Наш мир — не театр больших слов.

Это — яблоневый сад. Смех детей. Дымок от чая. Труд. Солнце. Дождь.

То, что приходит вовремя. И остаётся. Вопреки.

Пока они играют в «Томагавки»...

Пока автоподписи решают судьбы...

Мы — храним.

Мы — не слепы.

Жить — значит не бояться.

Любить. Хранить. Созидать.

И даже если вокруг — шум, сталь, угрозы,

настоящая жизнь — здесь.

В саду. В смехе. В труде.

Пока мы помним, «Томагавки» бессильны против кружки чая.

Вот она — «кнопка». Не в залах совбезов.

Кнопка жизни. В наших руках.