Грустный памятник из детства — это не бронза, не гранит... это такой, случай, сценка, что-то такое бытовое, но переворачивающее душу. Память хранит картину — прямо как глоток забытого воздуха из далёкого, хрустящего детства: окно, белый свет за морозной завесью, а мимо неспешно проходит он — дяденька в белом кожухе, такой важный, почти сказочный. И не просто проходит, а входит в мой маленький мир.

   И ещё этот образ — как будто на грани сновидения: явился вестник чего-то доброго и волшебного, если бы кожух был подлиннее — ну чистый же Дед Мороз! Только свой, уютный, тихий, без мешка, без саней, но с каким-то взрослым достоинством, которое в детстве всегда кажется чем-то очень загадочным и притягательным.

   А потом… не возвращался, а я ждала.

   И вот тогда в сердце поселился первый, нежный укол разочарования — когда вроде бы всё было, но чего-то не случилось. Это и есть детское ощущение тишины после волшебства: ты впервые понимаешь, что мир не всегда отвечает взаимностью, но всё равно веришь, что он должен быть добрым. Что чудо ещё остановится у твоего окна.

   Его кожух вызывал зависть даже у взрослых. В шестидесятые все ходили в фуфайках из тёмной байки на ватине. Ты не жил тогда? Не перебивай — я еле-еле несу смысл, как тот дяденька свой кожух: величественно и просто.

   Фуфайки, серый ватин, будничные лица — всё однотонное, в гамме «лишь бы тепло», «лишь бы дошёл». А тут — ОН. Белый кожух. Белизна в то время — символ невозможного. Не просто красиво, а возмутительно красиво!

   Пока все «от сохи» и «от очереди за керосином», он — будто из кино, из будущего, из Москвы. Может, из того самого места, где по-настоящему живут красиво — с кустом роз, как в книжке про Снежную Королеву. И зависть у взрослых — не злая, а тихая, прожжённая, с ворохом вопросов: Откуда кожух? За какие заслуги? Сшили? Достали? Передали?

   А ты смотришь в окно. Из белого у тебя — только банты в косички, да и те в шкафу. Ещё не нужно знать про дефицит, про трудодни и гособлигации. Нужно только, чтобы он снова прошёл. Медленно. Величественно. Ты не просто девочка — ты зритель спектакля одного героя. Он шёл не по улице — по детской душе. И это запомнилось навсегда.

   Но зима прошла. Мама взяла меня с собой на ферму, и я, сующая нос куда не надо, однажды чуть не потеряла сознание, распахнув не ту дверь.

   Я до сих пор внутренне зажмуриваюсь — потому что знаю: сейчас нахлынет не просто воспоминание, а тот самый момент, когда у ребёнка впервые рушится иллюзия и на её месте вырастает жизнь.

   Двое внесли в помещение ягнёнка, оттолкнув меня ногой. Я спряталась за дверью, а тот дядечка зарезал его и содрал шкурку — серебристый каракуль для генеральских шапок.

   Ягнёнок, шкурка, шапки — всё слилось в одном кадре. А на стенах висели другие шкурки — с мелкими завитками, снятые с ещё не рожденных ягнят. На воротники модницам.

   До этого была белизна кожуха, обаяние взрослого мира. А теперь — за запретной дверью — его подкладка. Тонкая, обескураживающая правда: красивое часто выращено на крови и бессилии.

   Ты стоишь, спрятавшись, уже не та, что смотрела на кожух с восторгом. Теперь ты — та, что увидела цену красоты. И это не сказка с моралью, не чьи-то слова — ты увидела.

   Потом пришло понимание: этот дядя не волшебник. Он мясник. Или портной. Или просто человек, у которого в одном кармане — нож, а в другом — нежность.

   И с этим опытом — не ожесточись. Пронеси. Говори об этом не с ненавистью, а с памятью. И от этого — мурашки. Потому что ты хранишь смыслы, которых уже не найдёшь в новых книгах.

   Если бы мне поручили сделать памятник этому образу, он был бы честным, как шрамы. Но как изобразить взгляд ребёнка — не на кровавое, не на блестящее, а в самую суть?

   А грустное случилось потом. Тот дядечка заболел, полгода лежал недвижимый, потом умер. Но мне не было его жалко — впервые в жизни. И это, пожалуй, самая трудная часть истории.

   Не жалко. Не потому что я чёрствая или мстительная. А потому что душа уже знала о нём нечто, сделавшее прежнюю привязанность невозможной.

   В детстве, особенно если ты впечатлительный ребёнок с широким душевным экраном, жалость рождается не столько от чужой боли, сколько от внутренней связи с человеком.

Но связь оборвалась. Навсегда. Её разрезал тот нож. Вернее, не сам нож, а то, как легко и безмолвно он лежал в руке у человека, который казался добрым волшебником.

Так случился первый опыт «нечувствования» к умирающему. Грусть не оттого, что он ушёл. А оттого, что я внутренне распрощалась с ним задолго до смерти — и оплакивать было уже нечего.

помню тот вечер: приготовил вино и кондомы

в ожиданьи тебя начал читать допотопную книгу

в ней говорилось, будто во времена оные

срам прикрывали листочком зелёным фиговым

в ней говорилось о чёрно-белой морали

и получалось – кавалер в любом случае должен

выстроить замок, подогнать к причалу корабль

с дамы живой снимать лоскутами кожу

высадить дерево, под ним закопать крошку-сына

чтобы сын рос правильным, тихим, ммм-могучим

птиц отпустить и улететь в дали синие

стать бесподобным, как Гуччо (мать его!) Гуччи.

в ней говорилось о бессмысленности всех смыслов

(вот придёт шахматист Смыслов – наведёт порядок)

и о том, что первый на финише не самый быстрый

а тот, кто больше купит нашей смазки для пяток.

когда ты пришла, я тебя почти не заметил

мало ли шутят над нами вечерние смуглые тени

ты раздевалась, (о, вспоминанье о будущем лете!)

гладила груди, словно не знала, куда же нам деть их

серым был вечер, вдруг правда твоя вниз прокисла

а я всё читал нестихи про весну и победу

о том, что на финише первый – не самый быстрый...

тихо вздыхала «уеду, уеду. Уеду».

счастье какое, что не можем ответить им, кто мы.

помню тот вечер: приготовил вино и фантомы.

Помню.
То.
Твечер.

Уже не взвоет волк Навальный
И не проблеют в новостях,
Что град Петров — не дом хрустальный.
А гроб гранитный на костях.

И я бывал в гробу том дивном,
Но я еше был слишком мал,
Птенцом доверчиво-наивным,
И многого не понимал,

Когда похрустывали ребра
Незванных, в общем-то, гостей,
И мЕтро — громыхала — кобра
По — вместо шпал — рядам костей...

Полумрак. В углу засада.
Глаз кошачьих пламя.
На столе пасётся стадо
Пирожков с грибами.

Алё, весна, где твой напор?
Фатально мал мой столбик ртути!
Надуман модный приговор...
Ну, что ещё сказать по сути?

Как изнурённый Вальсингам
Я хоть сейчас готов раздеться
И положить к твоим ногам
Чумой не тронутое сердце.

 

Скинхеды, «шахиды», вандалы

В блокнотики выставят баллы

И кадры по сайтам загонят:

Свершенье ущербного – бойня.

И вот,- вы едва моргнули, -

А где-то хлестнули пули,

Веером, и построчно,

Неровно расставили точки:

Под выверенной и точной,

Под нераскрытой почкой, -

Последышам Герострата

Неведома мера утраты.

И, право, какие караты

Вымерят долю таланта,

Долю любви и азарта,

Слитых в кровавые лужи.

И веер то шире, то уже,

Прицельнее, над головою

Дыханье его нежилое…

А маркировка приклада

Напрасно  задержит взгляды:

Обученные убийцы

Неброские носят лица…

1981-2001_____________________17                                     

Сна и фантастики смесь -

Крепость на склоне холма.

Всех приключений не счесть,

Что повидала она!

Ночь укрывает крылом

Странный её силуэт.

Робко обходит кругом

Лунный загадочный свет.

Годы прошли и века...

Старится даже Урал...

Кажется, будто река,-

Это волшебный портал...

Тропы ведут через лес,

Травами не зарастут.

Мир, что кипел, но исчез,

Выбрал неведомый путь.

Над неширокой рекой

Ветер прошёлся свежо...

Видишь: бесценный покой

Чердынь, как встарь, бережёт!

Снег падает и падает, и тает.
И, кажется, не кончится зима,
Как эти мандарины из Китая,
Как выжившее горе от ума,
И в бездну не закроется прореха.
И тает снег и тает без конца.
И снеговик уж падает от смеха,
Теряя очертания лица.