Вот арфа её в обычайном углу.

                                                                                         (Тютчев).

я считал до ста, я стоял у клёна

Заяц прыгал в овраг, Слон в реке скрывался

Стрекоза и Хомяк догорали в сальсе.

«Молодёжь, что тут взять. Глупа, неебёна».

Колобок катился, Кони ночью ржали

Цыган пел-сеял сны, Сашка ждал махорку

Приближался век стрёмный и упоротый

все теряли всех и не было жаль им

я вас всех найду ни живых, ни мёртвых

я сложу о вас ни стихи, ни прозу

вверх возьму и в плен, поломаю о земь

отведу беду, бородавки, орды

стану вас ловить сеткой волейбольной

позову фонариком, огоньком прерывным

мимо детства грянут голоса и ливни

мёртвым тихим бабочкам не бывает больно

мёртвым тихим бабочкам не бывает больно

отсчитал сто лет, превращался в клён я

громко за спиной шелестели крылья.

Они друзья, они враги,
Проникнуты терпением,
Закона мерные шаги
По каменным ступеням.

По лестнице, летящей ввысь,
В простор морозно-синий.
Но говорят -- НЕ оступись --
Перила красных линий.

* * *                                                                                                                                                                 

Но это грустно, грустно, грустно –

Любовь, рассказанная устно,

Любовь, описанная пресно,

С пометкой: «Это всем известно».

И мне, ей богу, даже лестно,

Что ни глобально и ни  местно

Я этих «всех» не знаю – честно.

* * *                                                       

Спускается  небо  на  крышу

На  крыльях  снежинок  и  птиц.

И  словно  бубенчики  слышу

На  взмахе  девичьих  ресниц.

Флиртует  мороз  до  румянца,

До  блеска  подтаявших  глаз –

Век  прошлый,  забытые  танцы,

Неслаженный  школьный  романс…

При  свече                                                    

И  не  могу  проститься,

И  не приближусь  к  ней, -

В  сумерках  наши  лица

Бледной  луны  бледней.

В  пору  нам  раствориться

Шёпотом  в  эту  ночь –

Только  огня  синица

Может  умчаться  прочь,

Чтобы  потом  лишь  сниться…

А  горизонт  светлей…

Я  не  могу  проститься,

Но  не  приближусь  к  ней…

 У экрана                                              

Случайный операторский каприз:

С экрана сполох женственной улыбки,

Из глаз в глаза не мной рождённый бриз –

Всего две доли невидимки-скрипки…

Давне-розовое                                        

Розовые бабочки розовою пеной

Облаков причаленных к розовым стогам…

В тоненьких запястьях голубые вены

Целовал…

                   И небо – мятой по губам…

* * *                                                     

Пой, соловей, в душе седых ночей,

Там где-то, где под рёбрами пустыня,

Щелчков и пауз оглушенье лей –

Прозрачный звук пускай в порезах стынет.

Наважденье                                                  

В облаченьях слепого дождя,

Горьковато-цветочного дыма,

Даже в северный полдень входя,

Синевой предрассветного Крыма,

Мир развеяла махом крыла,

Взбаламутила радужным илом…

Просыпаюсь (была-не была):

Не откликнешься – значит, приснилась…

Апрель

Вбивает серебряный гвоздик

Синица в апрельскую мглу.

И капель прозрачные грозди

Созрели в кустах на углу.

Водица из тающих слитков

Забыла и русла, и строй.

И топчется возле калитки

Лирический чей-то герой...

*  *  *                                                           

Ты  звала  меня  «бедным  мальчиком»

На  краю  зарубежной  дали

И  сурово  грозила  пальчиком

За  бряцанье  командной  сталью.

Ну,  а  я  на  высотных  гребнях

Перевала  искал,  дороги…

И  ласкал  твои  пальцы,  грея

На  губах,  до  ночной  тревоги.

От имени кучера                                         

Очень люблю женщин.

Очень и очень.

И очень не люблю наблюдать

суетливую очередь золушек

на превращение

в фаянсовых, дутых, надувных –

но лишь бы –

принцесс.

Такой вот процесс…

Ну, может, и очередь…

А, может, конечно, и Я…

Где-то, где-то, где-то, где-то…

Ловлю жарптиц фривольно в белый зонтик,

Мотив Монро вздувает наглый бриз,

И пряно вянет цитрусовый ломтик,

И тень твою ласкает кипарис…

Пересечение  

                                                                Н.Л.

Обвилась, как над пропастью повисла.

Ужалила голодною тоской.

Кончался день, качался коромыслом,

Луна пробралась в комнату босой.

Без поисков прозрения и смысла

Толкались каждой клеткой на постой.

Рассвет бледнел, качалось коромысло.

Мы брали форт, захваченный тоской.

Пик                                                                                                                                                           

Когда мы пили друг друга,

Взахлёб, обжигая нёбо, –

Бывали друг другу кругом,

И смыслом, и дном, и клёвом.

Не путая «степ» со «стёбом»,

Не вешая флагов «клёво»,

Друг друга вдохнув захлёбом,

Достали у неба нёбо…

Раздор

Иссякли.

Выстрел  тишиной —

Кому  в  мембрану?

Победа  ёжится  виной

Одышки  бранной...

Н.Я.                                                             

Глаза закроешь - боль виска,

Глаза откроешь - боль в ресницах:

Боль-нелюбовь, боль-небылица,

Боль-невесомость, боль-тоска.

Не зачерпнуть Ковшом небес,

За ворот звёздная поруха...

Кряхтит костлявая над ухом..

А вот огарочек - воскрес!

Едва расплылся огонёк -

В глазах твоих две капли солнца...

Мне не взглянуть в твоё оконце,

Но, слышишь, бьётся мотылёк...

Аватары                                             

Мы свернёмся с тобою в клубок.

Будто кошки, тепло умножая.

Тесно-тесно. Хвосты на восток.

Души слиплись и млеют, и тают.

Если б так…

                  Но касанья искра –

Лишь пробел в интернетной странице.

Есть души человечьей игра:

Сквозь миры, сквозь века

                                          греть и сниться.

   Одной из главных забот сельского жителя летом был ремонт печей. Кто не знал наших селений в те времена, не поймёт, насколько это было важно — холода наступали неожиданно.

   И в каждом дворе — на остановке, в кузове старого «газона» по пути на прополку, у калитки или колодца — звучало одно и то же:

   — Надо спросить Варивона, когда он сможет.

   Ему не звонили — где уж там, один телефон на весь сельсовет, да и тот в основном для междугородних. К Варивону ходили. Как к мудрому старцу, знающему, как сделать зиму теплой.

   Он был серафимом сельского тепла. Сказано громко, но как иначе назвать человека, который за свою жизнь сложил и отремонтировал столько печей — груб, русских, голландок, шведок? Будто сам стал их частью: чуть коптил, чуть чадил, но горел ровно и грел верно.

   При рождении его нарекли Илларионом — так записали в церковной книге на рубеже веков. Мальчик родился хилым, долго не ходил, не говорил, а когда пошёл — заковылял, будто земля сама вела его. Заговорил поздно, шепелявил, и своё имя выговаривал только как «Варивон». Так и осталось.

   У нас в селе многие сохранили детские прозвища. Бабушка, бывало, говорила:
— Пойду к Павлуше, спрошу, не занята ли кузница…

   Я в детстве думала, что это мальчик, но оказалось — Павел, вдовец, мужчина с руками, словно топоры. Дочку сам поднял, а она в город уехала — благо, всего три километра.

   Был ещё дед Тимося — Тимофей, бабы Еля — Елена, Франя — Ефросинья… Село любило своих детей до конца, даже нерадивых. Тимося в молодости гасил известь и выжег себе глаз, но всем говорил, что потерял его на фронте.

   Так и Илларион навсегда остался Варивоном.

   Женился он поздно. Неказистый жених: хромал, говорил будто сквозь песок. Помню, отец строго-настрого запретил мне повторять его словечки. И правильно — не всё детским ушам подходит. Большинство забылось, но одно запомнилось: фуражку он называл «хуяшкой».

   Красота — не только в лице да стати, не в походке или складной речи. Она — в том, что человек оставляет после себя. В тёплых печах, сложенных руками, пусть и кривыми.

   Был у него сын. Один. Как золотое зерно в поле бурьяна. Любили, растили, берегли… Но забрала война.

   С тех пор Варивон почти не говорил — только самое необходимое. Разговаривал руками и теплом, которое дарил другим.

   Кто не знал — мог подумать, что он угрюмый и нелюдимый. Но мы-то понимали: говорить ему было не с кем. Все слова, которые он так и не сказал сыну, остались внутри.

   И ходил он по селу, как тень, клал печи, будто заново собирал разбитые сердца. Слёзы текли у него часто — может, от сажи и дыма. А может, оттого, что каждая печь была ему как сын. А сыновей у него больше не было.

   И мы любили этого неказистого, негромкого человека — за то, что после него в домах оставалось тепло.

Ожил утром светлый лес,

Солнце глянуло с небес,

Птички стали песни петь,

Комары в кустах звенеть,

Пчёлки принялись за труд,

На цветах они снуют.

Вот на луг пришёл баран,

С ним и друг его, Полкан.

Пёс в кусты с улыбкой лёг

И заснул он, без тревог.

Стал баран траву щипать,

Радость он не мог унять:

- Ох, и травушка, вкусна,

И пахуча, и сочна!

Появился вдруг  волчок:

- Это мой, баран, лужок!

Уходи, покуда цел,

Я с утра ещё не ел!

Да баран испуг сдержал,

Возмущённо он сказал:

- Ты не прав, однако, волк,

Ты бы лучше, волк, ушёл!

Здесь паслись мой дед, отец,

Брат и мама, наконец!

Рассердился волк, орёт:

- Ты, барашек, словоплёт!

Убирайся, друг, скорей,

Ног для бега не жалей!

Да баран одно твердит,

Все слова его гранит:

- Это наш семейный луг,

Сам ступай отсель, бирюк!

Волк набрал уже разгон,

Говорил с усмешкой он:

- Зря встаёшь ты поперёк,

Это мой, баран, лужок!

Вон, лиса сюда спешит,

Пусть она свой суд свершит,

И решит меж нами спор,

Кто из нас тут крохобор!

Подошла лисичка к ним,

Взгляд лисы невозмутим:

- Слышу, спор меж вами тут,

Я могу устроить суд!

Ей ответил с ходу волк,

К одному слова он свёл:

- Подтверди, лиса, как есть,

Что щенком гулял я здесь!

Прячет в небо взор лиса,

У лисы искрят глаза:

- Как же, помню эти дни,

Были яркими они!

Мама с папой, ты да я,

Были мы одна семья!

Так что ты, баран, не прав,

Волчьи все права поправ!

Да стоит столбом баран:

- Это, лисонька, обман!

Мне ты ушки не потрёшь,

Поклянись, что ты не врёшь?!

К тем кустам сейчас ступай,

Мне у них ты клятву дай!

Место там святей святых,

Врать не будешь возле них!

Встала лисонька под куст,

Разомкнуть не может уст,

На неё Полкан глядит,

Взором огненным искрит!

И лиса бегом назад,

С губ её слова летят:

- Я совсем забыла, друг,

Это твой, барашек, луг!

Как не помнить этих дней,

Все на памяти моей!

Мама с папой, ты да я,

Были мы одна семья!

Так что, волк, беги отсель,

Взглядом ты меня не мерь!

Волк не в меру удивлён,

Взгляд упёр в лисичку он:

- Это, что за чудеса,

Удивила ты, лиса!

Вмиг лиса вступила в бой:

- Ты, наверно, волк, герой?!

Так ступай же к тем кустам,

Клятву дай барану сам,

А потом его гони,

Сам себя ты не срами!

Волк от злости завизжал,

К тем кустам он побежал.

Встал Полканчик перед ним,

Взглядом ест его своим,

Землю лапой боронит,

Над кустами он висит!

Волк от страха онемел,

В страхе волк не каменел,

В лес он бросился бежать,

Стал в лесу пеньки считать,

И лиса рванула вслед,

На раздумья время нет!

Улыбнулся тут баран,

Улыбнулся вмиг Полкан:

- Сны, барашек, я люблю,

И пойду опять посплю!

Дальше ты, дружок, пасись,

Кушай травку, не ленись!

Под кусты Полкан залёг,

Наслаждаться сном он смог,

С ним и мама, и отец,

С ним и друг баран - юнец.

Автор: Виктор Шамонин-Версенев

Рисунки: Виктор Шамонин-Версенев, нарисованы автором сказки в нейросети

Аудиоказку в МП3 БАРАН И ВОЛК читает АЛЕКСАНДР Водяной, слушать, скачать:

http://yadi.sk/d/MEN5EDB1rxjLK

Видеосказку БАРАН И ВОЛК смотреть, слушать, читает Александр Водяной

https://youtu.be/K8ke5ybpyLQ

Видеосказку БАРАН И ВОЛК смотреть, слушать, читает Александр Водяной:

https://youtu.be/6ismH1zlVdE

Видеосказку БАРАН И ВОЛК смотреть, слушать, читает Александр Водяной

https://rutube.ru/video/41463009ecbd485aeb4372ba6a71f8f4/

Вечер смотрится в речку,

Кудри свесил окрест.

Ветер бродит беспечный,

С грустью смотрит на лес.

Деревушка в печали,

На горе – монастырь.

Облака задремали,

Затуманилась ширь.

Клён уснул одинокий,

В тяжких думах своих.

Месяц встал желтобокий,

Поворчал и затих.

Автор: Виктор Шамонин-Версенев

Стихотворение ВЕЧЕР СМОТРИТСЯ В РЕЧКУ... слушать, скачать, читает Анатолий Шмыдко:

http://yadi.sk/d/cwQHpxi2Mke9gg

Видеостихотворение ВЕЧЕР СМОТРИТСЯ В РЕЧКУ... смотреть, слушать, читает Анатолий Шмыдко:

http://rutube.ru/video/8df5bf7b04d5b15ee52183bb22b059b1/?r=plwd

Вечер мой дышит нежностью,

Он не скрывает слёз,

Ветер-бродяга с прилежностью,  

Гладит косички берёз.

Месяц младой бледнолицый,

В речке полощет рог,

Полнится жизнью криница

У перекрёстка дорог.

Запах душистый и пряный,

Нега и дивный покой,

Ой, вы луга и поляны,

Русь под счастливой звездой.

Автор: Виктор Шамонин-Версенев

Стихотворение в звуке ВЕЧЕР МОЙ ДЫШИТ НЕЖНОСТЬЮ... слушать, скачать,

читает Анатолий Шмыдко

https://yadi.sk/d/WdE6xaOp3QHdPm

Видеостихотворение ВЕЧЕР МОЙ ДЫШИТ НЕЖНОСТЬЮ... слушать, скачать, читает Анатолий Шмыдко:

https://youtu.be/S7e0eRcY204

Видеостихотворение ВЕЧЕР МОЙ ДЫШИТ НЕЖНОСТЬЮ... слушать, скачать, читает Анатолий Шмыдко:

http://rutube.ru/video/9325acdf612f11b576fcdf0b8095e747/?r=plwd

От коры золоченой сосновый рассвет.

Даже хвоя захвачена рыжей игрой.

Облака, промокнувшие солнечный свет,

Размывают ночного орнамента строй.

Отмывают до сини такой высоты,

Что рукой не дотянется даже Кокуй,*

Что в ознобе на взлёте нырнули мечты

В родники стратосферных истоковых струй.

                            ___________________________________________                                       

  * Кокуй – самая высокая башня кремля в Великом Новгороде.

1983____________________________8

   В селе, где время текло, как мёд из перевернутой банки — медленно, сладко и с чувством неизбежности, — жили два Анатолия. Они родились в один год, женились в одну осень, и даже дети у них появились почти одновременно: девочка и мальчик Лёня.

   Девочка стояла у стены своего дома и ждала звёзды. Скоро наступит сумрак, они появятся — и придёт понимание, как жить дальше. "Завтра пойдём на похороны, Лёни больше нет с нами" — слова мамы ударили, как обухом по голове. Верить не хотелось этим словам — "нет с нами". Ведь с нами остаются не только те, кого мы видим в эту минуту...

   Они были больше чем друзья — Лёня был родной. Сидели за одной партой, ходили семьями в гости... И вот — "нет с нами". Добрый, вдумчивый, в спорах они всегда, не сговариваясь, принимали одну сторону — как два листа на одном стебле, шелестели одними мыслями, смеялись в унисон. Будто кто-то невидимый заранее договорился за них. Сердце не соглашалось с реальностью и яростно стучало в груди, словно детский кулачок в закрытую дверь.

   Лёня стал пропускать школу. Сначала по неделе, потом по месяцу. Когда он возвращался, от него пахло чем-то странным — не ангиной, не несвежими зубами, а чем-то... чужим.

— Чёртом воняет, — сказала бы бабушка и окропила бы то место святой водой. Этот "чёртов" запах... Может, это был знак, что он уже тогда был не совсем живым? Ведь живые не бывают такими идеальными.

   Она не знала, что это за запах. Знала только, что он был тяжёлым, как предчувствие.

   Красивый, с очень бледным лицом, спокойный. Он интересно рассказывал истории из множества прочитанных книг — а что ещё делать в больницах, куда его теперь возили всё чаще?

   Недавно ребята встретили его на проселочной дороге. "Расступись!" — кричал Лёня со смехом, с румяными щеками. Он мчался на велосипеде, рубашка развевалась, и под ней виднелись белые бинты. Вся грудь была замотана, будто его пытались удержать от распада. Раньше они тоже катались с пригорка на пригорок... Контрольные сданы, табеля розданы — наслаждайтесь зрелой весной, цветущим клевером, рапсом и васильками в еще зелёных пшеничных полях.

— Он просто катается, — подумала девочка. — Всё в порядке.

   Но мама лишь грустно покачала головой, когда услышала о встрече.

   Звёзды появились. Золотой Орион лежал на пригорке, но никакого решения не приходило. А идти спать без ответа не имело смысла — сон всё равно не придёт. Вдруг в цветке зажужжала пчела — и замолкла. "Что ж ты не вернулась в улей?" — подумала девочка. "Тоже умирать собралась?" И вдруг её осенило! Это звёзды Ориона разбудили обессиленную пчелу. Девочка наклонилась над цветком и слегка прижала его к переносице:

— Жаль, — прошептала она. — Но ты должна.

Пчела ужалила. Боль была острой и чистой, как правда. К утру веки девочки раздулись, будто наполнились невыплаканными слезами.

— Не могу идти, — сказала она маме, едва разлепив глаза.

   Так она и не увидела, как Лёню закапывают в землю. В её памяти он навсегда остался мальчиком на велосипеде, летящим по дороге, залитой солнцем."