Голубь парит высоко в небе
с белым полотнищем
в цепких железных когтях.
Надпись на полотнище -- Мир.
Голодный вой ветра, детский крик и сигнал скорой помощи.
Визг тормозов, гул машин и чей-то смех.
Весь этот хор городских шумов
вытягивается в красную линию
и превращается в
вой сирены.
Весёлый помпон от домашней тапочки спешит вприпрыжку
в укрытие вслед за ребёнком.
Взрыв -- лохматая точка…
Отбой!
Красная линия растекается на артерии городских звуков…

Если кошка дружит с мышью,
Назовём их мир: Затишье.
Философия проста:
Кошка спит. Она сыта.

Уходит палуба из-под ног –

И бездна летит навстречу.

И утру ясному пуст упрёк.

А манит вчерашний вечер.

Но полдень к полднику опоздал

И вытолкан вон с увечьем.

И темень в темя гвоздит,

В глаза,

Но за ночь иссякли свечи.

Нет палубы, неба, рассвета, сна.

И сельди косяк в постели.

Швыряет вал от смиренья дна

К надежде внезапной мели…

2002_______________66

Ну, зачем, бестолковое?

Что ж ты?

От чего меня хочешь сберечь?

От потопа бездонной заботы?

От надежды несбыточных встреч?

Спотыкаясь на рёбрах увечно,

Метишь страхом рассудок обжечь?

Тело сплющить тоскою заплечной,

Чтобы холодом душу просечь?

Рвёшься к горлу, как будто на волю

Ты запущено дикой пращой, –

Не дури!

Я беру тебя в долю

В том, что может успею ещё…

Серой  тенью  подлеска

Промелькнёт  силуэт:      

Утра  серого  фреска,

Полнолунья  поэт –

Волк.

Вой  утробный – что иней

На  загривках  собак.

Так  обглоданных  жизней

Рвётся  сила  и  мрак.

Волк.

Пир  кровав,  но  не  долог,

А  упрёк  бестолков,

Что  овсяной  половой

Не  накормит  щенков

Волк.

Чай  не  крысой  на  бойне

Собирает  оброк:

То  удача  в  погоне,

То  под  рёбрами  рог.

Волк.

И  не  важно,  где  кормлен, –

Кров  лесной  не забыт.

Полнолунен   и  волен

Я  не  там  же,     где  сыт.

Волк.

2003_____________ 92

Она шла по саду, не понимая, как сюда попала.

Почва плыла под ногами, предательски зыбкая, готовая поглотить.

Вокруг громоздились кусты — черноплодные, перезревшие, набухшие ядовитым соком до треска.

Это была смородина. Но не та, солнечная, из детства, что пахнет бабушкиным вареньем.

Это была СмоРодина — земля, утопающая в грязи равнодушия, выжженная горем, затопленная потоками лжи, загромождённая колючей паутиной обещаний и пустых лозунгов.

Гнилые ягоды лопались, как нарывы, обдавая кислой вонью.

С ветвей сочился сок — густой, маслянисто-чёрный, как нефтяной осадок.

Между листьев копошились пауки: жирные, с мандатами, с галстуками, с прожорливыми планами реформ.

А осы свистели в бешеном рое, впиваясь жалами в каждого, дерзнувшего потянуться к правде.

Она знала — где-то в этой гниющей чаще, в самой гуще кустов, захлебываясь отчаяньем, плачет ребёнок.

Сжав зубы, протянула руку. И тут же — обжигающий укус.

Оса вогнала жало в подушечку пальца — не боль, а раскалённое копье, прошившее плоть и дух насквозь.

Она вскрикнула, задыхаясь от разрывающего спазма.

И сквозь звон в ушах услышала:

— Только не закрывай глаза… Никогда!

Прямо из трясины поднялся ребёнок.

Босой. В рваной рубашке, склеенной из новостных вырезок со лживыми заголовками.

Лицо — как у её сына. Но глаза... глаза были как у старика, видавшего все круги ада.

Голос — хриплый, как у миллионов, затоптанных, забытых и преданных.

— Если ты сломаешься… это отродье скажет, что мы сами этого хотели.

Что страдания были "осознанным выбором".

Что боль — "плата за будущее". Наше молчание им оправданье!

Они врут! Врут, сволочи! Не дай им переврать правду в грязь. Смотри. Не моргай. Ни на миг!

Она стояла. Вся дрожала от ярости и боли. Пульс колотил в висках, как глухой набат.

Жало торчало из пальца, как ржавый гвоздь в плоти памяти.

Но она впилась взглядом в этот мерзкий сад, не отводя глаз от ребёнка.

— Я все вижу!

Я здесь!

Я назову тварей по именам!

Ты — ребёнок. Не "человеческий материал". Не "погрешность" в статистике. Не "издержка".

Ты — живой человек! Им не смыть твоих слез!

Воздух лопнул.

Мир содрогнулся.

Ягоды взрывались и осыпались — омерзительные, надутые ядом лжи.

Пауки поползли прочь, шипя. Осы разлетелись в панике.

А ребёнок сделал шаг, протягивая ей единственную ягоду. Чистую. Настоящую. Как капля утраченной надежды.

Она взяла её другой рукой — той, что еще помнила нежность.

Сжала в кулаке, чувствуя, как холод ярости сменяется огнем решимости.

И проговорила, обращаясь к самой тьме:

— Пока хоть одна женщина не опустит глаз, СмоРодина дышит.

Она не рухнет под сапогом врага — сгниет заживо от нашего молчания!

Но пока хоть один взгляд смотрит не мигая, прямо в лицо мерзости — каркасы их лжи не устоят. Их не сотрут. Не сотрут!

Позвонок дал звонок.
Позвонок дол гудок.
Ты теперь не ходок.
А теперь? А теперь
Открываешь в муках дверь.

Отражение поутру
Узнаёшь с трудом.
Вместо шарма видишь шрам,
Окружённый льдом.

В третьем классе нас учили рисовать куб.

Учительница, универсальная — и математику вела, и родную речь, и рисование — строго объяснила:

— Начинаем с квадрата. Из трёх его вершин проводим одинаковые отрезки назад. Соединяем. Вот и куб.

В классе скрипели карандаши и линейки.

Ребята старательно выводили «коробки»: ровные, параллельные, как кирпичи, что мы однажды укладывали при субботнике в школьном дворе.

Я смотрела, как они трудятся, и чувствовала странную неуверенность — будто знаю, что-то важное, но не уверена, можно ли это сейчас показать.

Ведь я уже видела куб по-другому.

У бабушки на верхней полке стояла старая книга — пыльная, с тиснением: «ПЕРСПЕКТИВА». Я вытянула её когда-то в попытке понять, что за слово такое взрослые повторяют, то с горечью, то с надеждой.

Книга оказалась вовсе не скучной. Там объяснялось, как рисовать каток: где фигуристы вблизи — большие, а вдали — «комарики». Я выучила, что линии не всегда параллельны. Что где-то далеко есть точка, в которую они стремятся. Это называется точкой схода.

И вот теперь, глядя на свой лист, я нарисовала куб по-настоящему: с линиями, сходящимися вдаль, с гранью ближе и другой — уходящей внутрь бумаги.

Он был живой. Такой, как виделся глазу.

Я с замиранием сердца показала учительнице.

Она посмотрела.

— Неверно, — сказала строго. — Где параллельность? Где порядок? Четвёрка.

Четвёрка.

За правду.

За то, что увидела, а не списала.

Я молча села. В душе вспыхнул тихий, долгий стыд. И вдруг, в глубине, — робкое понимание:

Иногда, если ты видишь глубже — ты не в программе.

Ты не вписываешься в линейку.

Ты не подходишь под формулу.

Прошло время.

Много позже я впервые увидела «Троицу» Рублёва.

Не в музее — в книге. Бумага была тонкая, как салфетка, но даже через неё светилось нечто.

Три ангела за столом.

Без движений. Без разговоров.

И тишина между ними была громче всяких слов.

Но главное — перспектива.

Не как учили.

Линии не уходили вглубь. Они шли на меня.

Вся композиция — не отдалялась, а наступала, приближалась, как тёплая волна.

Я смотрела — и вдруг поняла:

Я в этой иконе. Я не наблюдатель. Я — участник.

Меня позвали за стол. Без слов, без жестов — просто тем, как устроен этот мир, изображённый на дереве, холсте, золоте.

Я впервые почувствовала: искусство может не просто изображать. Оно может — включать. Впускать. Призывать.

Давно, перебирав старые вещи у бабушки, я увидела рушник.

На нём был вышит странный узор — не цветочек, не узелок, а... дерево.

С корнями, с ветвями, с листьями, которых не бывает в природе.

Цвета — алые, серебряные, серо-синие, как во сне.

— А что это за дерево такое? — спросила я тогда.

Мама гладила рушник, готовя его к какому-то празднику.

Не обернувшись, ответила:

— Это дерево жизни. Символ. Корни — это прошлое. Ствол — ты. Ветви — твоя дорога к свету.

Я замолчала.

Смотрела на листья, не похожие ни на один клен, ни на яблоню. И что-то дрогнуло внутри.

Это был не реализм. Это было... послание.

Не глазу. А душе.

С тех пор я поняла:

Есть искусство, которое видно.

И есть искусство, которое чувствуется.

Первое — похоже.

Второе — истинно.

Первое — учат в школе.

Второе — открывает сердце.

И каждый раз, когда я беру карандаш, нитку или слова,

я вспоминаю куб, икону и дерево.

И спрашиваю себя не "насколько похоже",

а — насколько живо.

Жил себе дедок и жил,

По дрова он в лес ходил.

Как-то утром, в ранний час,

В мыслях дед своих не вяз,

В лес вошёл он с топором,

При верёвке и с котом.

Дед к работе приступил,

По опушке кот бродил.

Ниоткуда прибыл чёрт,

Он в кота глаза упёр:

- Странный ты, однако, зверь,

Тут глазам лишь только верь!

Дюже ты росточком мал,

Видно, жил и горевал?

В страхе кот пред ним стоит,

В страхе кот ответ творит:

- Ты, я вижу, юн совсем,

Не дружил ещё ни с кем?

Прав, однако, ты в словах,

Жизнь моя при кислых щах.

Дед мой, правда, злой презлой,

Бьёт меня он день-деньской,

Под себя весь хлеб гребёт,

Хлеба мне он не даёт,

А коль ты ко мне с добром,

То зови меня котом.

Встрепенулся юный чёрт:

- Я, дружок, в делах уперт!

Помогу тебя я, кот,

Где тот старый пень живёт?!

Он наказан будет мной,

Дам ему урок я свой!

Кот негромко отвечал,

Страх от чёрта он скрывал:

- Тут, в лесочке этот дед,

Рубит лес он без сует.

Ты за мною, чёрт, иди,

Две минуты нам пути!

Чёрта к деду кот привёл,

Нагло чёрт себя повёл:

- Ах ты, жалкий мужичок,

Ты в делах с котом жесток!

Языком изволь вертеть,

Не ломай пред мной комедь!

Мигом понял дед расклад,

Он ответить чёрту рад:

- Слишком, чёрт, меня не хай,

Не в своих чертогах, чай!

Бил его я, не смолчу,

День-деньской его учу!

Чёртик гневом закипел,

Словом он едва владел:

- Ты давно уж стар и сед,

Что ж ты делаешь, а, дед?!

Подерись, старик, со мной,

Коль ты этакий герой,

Иль привык лишь слабых бить,

Всех их разуму учить?!

Дед пред ним не падал ниц,

Он в словах не знал границ:

- Зря, бесёнок, ты  кричишь,

Словом огненным пылишь.

Я с тобой подраться рад,

Да вот вышел, чёрт,  наклад!

Силы те, мой юный друг,

В доме запер я, в сундук.

Разреши, схожу домой,

Их возьму сюда, с собой,

И тогда я, чёрт, готов,

Показать себя без слов!

Чёрт в отказ идти не смел,

Перед дедом он гордел:

- Что ж, ступай за силой, дед,

Будем драться мы в обед!

Дед в затылке почесал,

Вновь язык он развязал:

- Ты, чертёнок, хоть не мышь,

Вдруг ты струсишь, убежишь?!

Чёрт глазёнки округлил,

Он в секунду ту вспылил:

- Ты, старик, молотишь чушь,

Сам давай-ка лучше сдюжь!

Не идёт старик в отступ:

- Я совсем, дружок, не глуп!

Слов своих не придержу,

Дай тебя я привяжу!

Мне спокойней будет так,

Раз такой ты, чёрт, шустряк!

Чёрт мыслишкой не владел,

Возражать он не умел:

- Раз в тебе играет вжик,

Что ж, вяжи меня, старик!

Дед верёвку тут же взял,

К дубу чёрта привязал,

Оглядел со всех сторон,

В руки взял дубинку он,

Чёрта стал дубинкой бить,

Словом сам себя бодрить:

- Вот, бесёнок, силы вес,

В жизнь мою ты, чёрт, не лезь,

А коль влезть уж нагло смог 

Мой прими сейчас урок!

Чёртик слёз своих не скрыл, 

Слёзы он ручьями лил.

Опустил дубинку дед,

Видом чёрта он согрет:

- Вижу, в клочьях твой окрас,

Вспомнишь, бес, меня не раз!

Дед в рукав не прятал лик,

Отвязал он беса  вмиг.

Чёрт не бросился бежать,

Перед ним он стал брюзжать;

- Ох, не врал ты точно, кот,

Дед тебя и правда бьёт,

От таких жестоких мук,

Не растёшь ты, милый друг!

И побрёл чертёнок вдаль,

На душе его печаль.

Дед дровишки обвязал,

Он на горб вязанку взял,

Взял топорик и кота,

Шёл домой он без труда,

Шёл, под нос себе бубнил,

Дед доволен жизнью был:

- Вишь, удумал поучить,

Никогда тому не быть!

Уж давно пора понять,

Не впервой мне вас гонять!

Кот на хворосте сидел,

Во все стороны глядел,

С теплотой смотрел на лес,

Млел от счастья котик весь.  

Конец

Автор: Виктор Шамонин-Версенев

Рисунок: Виктор Шамонин-Версенев, нарисован автором сказки в нейросети

КНИЖКУ-СКАЗКУ с иллюстрациями БЛАГОРОДНЫЙ ЧЕРТЁНОК в формате PDF скачать, читать:

https://disk.yandex.ru/i/_udJ-en1UvbjKQ

Аудиоссказкуказку БЛАГОРОДНЫЙ ЧЕРТЁНОК читает АЛЕКСАНДР ВОДЯНОЙ, слушать, скачать:

https://yadi.sk/d/Xn2o_m40rxiih

Видеосказку БЛАГОРОДНЫЙ ЧЕРТЁНОК смотреть, слушать, читает Александр Водяной

https://youtu.be/A6CpQD-0ruc

Аудиоссказкуказку БЛАГОРОДНЫЙ ЧЕРТЁНОК читает АЛЕКСАНДР ВОДЯНОЙ, слушать, скачать:

http://rutube.ru/video/8fe15ac8489646bd7f82c775fe9b3446/?r=plwd