...Гулкие капли - дробью..- 
                             чей-то набат в тиши...
Кто-то кроит на дроби, кто-то решает жить 
или не жить.. 
                       Сверкает сталь или ствол в ночи...
Кто-то дорогой к раю.. 
                            кто-то тропой во ржи...
Маятник раскалённый времени движет ход,-
в золоте иль исподнем старый Харон везёт..
Скрежет и вёсла хрустом... 
                                 чёртово колесо...
Мягкость перин Прокруста жёстко крушит топор...
Гулкие капли дробью бьются о тонкий плот...
Душу до половодья взял в полон острый лёд..
Бело...  мертвецки бело... 
                                страшно оставить след...
А виноград был спелым... 
                                           и зажигал рассвет
кто-то в одеждах длинных с нимбом, 
                                                   а, может, без...
крылья или копыта.... 
                                   Кто же ты - Б-г иль бес?
...Тени в ладонях - ломко.. 
                                   Крылышки мотыльков 
выжег по самой кромке выдумавший любовь...

Ты, знаешь, верь...чудес ещё не счесть:
ещё цветёт рассвет на стыке ночи,
ещё блестит сверкающая взвесь 
меж прошлым, что становится короче,
и будущим, что скачет, словно, конь...
/нет-нет.. не конь,../ - что мчится, словно, буря..
ещё горит в сердцах у нас огонь,
и не отлита ещё дура-пуля...
Ты верь и знай - так много есть чудес:
звучание ручья и вкус чуть терпкий
вина, что то ли ангел, то ли бес
нам выжал из лозы... 
А наши детки?
А внуки?.. 
В них чудес хоть отбавляй..
Сам знаешь, отчебучить могут эти - 
такие же как мы... как кто-то встарь... -
Всё повторяется на белом свете.
Он бел.. как снег, как лист, как тонкий луч 
предутренний - несмелый и манящий...
Чудес так много... ты, поверь, везуч,
что для тебя всё это в настоящем...

Срывался - и переставал, но это не каприз.
Не плутовал, не бастовал: набрасывал эскиз.

Он был как будто не готов к искусству января.
Тянулся нехотя на зов слепого фонаря.

Лениво поверху скользил. И все-таки к утру
созрел и миф изобразил резьбой по серебру.

Берёзы в ряд, узор оград, газоны вдоль дорог.
И город стал, как на парад,величествен и строг.

А он бестрепетно глядел на почести ему.
Как будто разом охладел к успеху своему.

Дон Жуан с Казановы снимает венец.

Монолог начинает сама красота:

Галатея-хлыстовка отточит резец

И славянка-Джоконда коснется холста…

А — себя нарицавшая пеной морской,

Афродитою — ах! — не сумевшая стать,

Только милостью царской, тоской колдовской

Заставляя вникать, позволяя внимать

Ослепляющий танец, смятенье, экстаз

(Или ясный мистический клекот кликуш?)

Виртуозность клише божества-языка

(Иль эстетской Психеи безбожную сушь? —

Разве желчь заблуждавшихся сможет избыть,

Нечестивых советом присвоенный сан)…

Но ни жизнью, ни гением не заживить

Нанесенных неопытной матерью ран!..

Вместо ласки касаний — тесноты, тиски

Исступления музыки подданных рук…

Злое скопчество Музы — след детской тоски,

О седло амазонки обломанный лук.

…Как легко претворилась точеная честь

В утонченную Сонечку, чистую страсть,

Чтобы — чур! — испарилась гремучая смесь,

Рукопленного ада крапленая масть,

Где любила не так, и не там, и не тех,

Беспокойно вскипая не в тон и не в такт…

Чадно тлеет сукно суковатых утех

Тех, кому недоступен преступный чердак

И достоинство горькое гордой горы —

На гордыне отчаянья выросший горб;

И петля… не до времени, но до поры

Покаянного лепета родственных орд,

До шестого пришествия…

Леди, перст судьбы незыблем,

Крест любовный — путь несладкий.

Свет и тень, он — в рост, с борзыми,

Сокол на его перчатке.

Тайну скрыв листвой густою,

Подкупаешь птиц молчанье

И следишь, как солнце тонет,

Ночи зов обозначая.

Ночи путника беззвездны,

Ледяным ветрам открыты.

Ты клянешь себя, но поздно,

Все случилось, волки сыты.

Мечешься, покуда с моря

Вечный всхлип не донесется,

Чью и глубину, и горечь

До конца испить придется.

Источив свое терпенье

О замки темниц бездонных,

Примешь мзду — в прибрежной пене

Корабельные осколки.

Ниже пасть нельзя, и плата

Равнозначна осознанью:

Зыбким мостиком распята

Над пустыней мирозданья.

Там стоит пустынный замок,

Тщетной роскошью наполнен.

Входишь, ссчитываешь мрамор

И дверной замок — разомкнут.

Накрест — тишину танцзала

(Сводника, слугу смятенья),

Паутину сместь с зерцала

И проститься с отраженьем;

Сунуть руку за обшивку,

Ножичек извлечь, а дальше —

Поместить его с улыбкой

В сердце, тронутое фальшью.

А ты была владычицей морскою...
Повелевая многокрылой речью
ты
наполняла волнами мирское.
Я лодкой был.
И плыл судьбе навстречу –

чтоб выполнив своё предназначенье
на волю волн отдаться,
чтоб однажды,
лицом уткнувшись в тёплое теченье
плыть по волнам,
не утоляя жажды..

Дождливый Новый год
Встречаю втихомолку.
Игривой мишуры
Надорванный пакет.
Дождливый новый год.
И распрямляет ёлка
Слежавшихся ветвей
Пластмассовый букет.

Еловые шаги
Шуршали на ступенях.
Ты открывала дверь,
Входила в тёплый сон.
Московского Кремля
Зелёным повтореньем
Стояла на пиру.
Но вдруг прервался он.

Горит телеэкран,
Всё воедино слито.
Бесшумный снегопад
Под шорохи дождя.

И поднятый стакан.
То песня, то молитва.
Негромкие слова
Далёкого вождя. 

 Серебрятся поля под звездою вечерней.

 Сизой дымкой окутан чернеющий лес.

 Беззаботно земле, у неё попеченье

 лишь одно – о младенце, грядущем с небес.

 День обещанный будет и долог и ярок,

 будет литься и литься в оконный проём.

 Запах хвои сосновой, орехов и яблок

 всем напомнит о детстве, о доме родном.

 Слёзы комом подступят под самое горло

 и прольются. И станет душе веселей.

 Как бы там ни теснил её алчущий город,

 всё ж просторно и ясно в деревне моей.

 И морозно. И тихо. И видно дорогу –

 стороной кто проехал, кто к дому идёт.

 Кошка серая смотрит в окно. У порога

 пёс лохматый томится – и он тоже ждёт.

 Скоро белые хлопья в предпраздничном рвеньи

 упадут на убогое наше жильё.

 Ожидание снега – моё вдохновенье.

 Ожидание сына – спасенье моё.

***
Заросла бородавками, что грибами,
Баба Яга.
Она куричьими ногами
Месит стога.
У избушечки-засыпушечки
Грач да кедрач.
Коли женишься на лягушечке,
Живи  – не плачь!
Приворотного,корня рвотного,
Зелье прими.
Назовёшь лешачину потного,
Шер Ами.
На пеньке три поганки тухлые
Надкуси.
Караваи увидишь пухлые
На Руси.
Каждый камень в лесу диковинный,
Что пирог.
А очнёшься –  беги, отмоленный,
Со всех ног!

Послеобеденное чтение Гомера
В беседке, сотканной из лотоса и лилий,
В ногах принцессы - черная пантера,
Быка сразившая без всяческих усилий.

Как небо, ясен взор прекрасной девы.
И из окна дворцового фасада
Хор евнухов сладчайшие напевы
Ей дарит под благоуханье сада.

Прислужница в наряде белоснежном
Расчесывает гребнем легковесным
Ее власы прикосновеньем нежным,
Чтобы, явившись женихам окрестным,

Свести с ума и, страстью наслаждаясь,
Влить в их сердца младые яд страданья...
Принцесса пьет вино и, улыбаясь,
Мечтает, погруженная в молчанье,

И пристально взирает из беседки,
Как кормит львов придворный богослов,
Кидая со скалы в златые клетки
Фазанов, кроликов, бананы и рабов.