А в глазах твоих

Небо синее

Заглянуть только 

В тень ресниц

Редким солнцем осенним 

Побудь ещё...

Тайным гостем 

Моих страниц

Помечтается мне

Пусть подышится

Неба синего до весны

Мне туманами 

Скоро так холодно...

...Летним полднем останешься ты

Дождь… Холодный, проливной… Он застал неожиданно. Ещё с утра было тихо, а к обеду небо затянулось тучами и загремело, заискрило… Алексей промок насквозь. Ветер холодными порывами, словно, бил по лицу. Алексей сначала бежал, чтобы побыстрей укрыться, но промокнув до нитки, перестал спешить и просто шёл по улице, лишь иногда смахивая струйки воды с глаз.
Дома, он постоял в коридоре. Вода стекала на пол, образуя вокруг него лужу. Он смеялся и стучал зубами от холода.
- Надо же под такой ливень попал, бр… замёрз… сейчас чайку бы…
Он с трудом стянул с себя мокрую одежду, его трясло и руки не хотели слушаться. Переодевшись, наконец, в сухое, он заварил себе чай на кухне и с кружкой в руках примостился на диване. Чай расслабил и унял дрожь. Алексей угрелся и уснул.
Ночью стало очень жарко, он раскрылся и попытался встать, но сил хватило только на то чтоб немного приподнять голову.
Перед глазами всё плыло. Ночник тусклым светом освещал комнату. Алексей посмотрел по сторонам и замер, шкаф склонился к нему и стал раскачиваться, как на волнах. Хотелось смеяться, но он лишь издавал какие-то хриплые звуки. И всё же из каких-то последних сил он перекатился с кровати на пол и посмотрел на телефон.
- Два шага, всего то…
Прошло несколько часов, пока он преодолел эти два шага и дотянулся до телефона.
- Алло, скорая?...

В палате было светло и тихо. Ходили люди, что-то говорили, хлопали дверями.
- Почему так тихо? – подумал он.
Всё напоминало какое-то немое кино, это забавляло и удивляло одновременно. Мысли путались и сильно болела голова. Алексей приподнялся, напротив на кровати сидел старик, он шевелил губами и что-то показывал жестами.
- Вы что-то хотите сказать? – спросил Алексей и замер от ужаса, он не слышал своего голоса…
Три дня он просто лежал и смотрел в потолок… Ничего не хотелось… Врачи объяснили ему, написав на бумаге, что ему повезло… он выжил… Выжил, но оглох… После воспаления мозга это ещё самое легкое что могло случиться. Вы могли умереть или сойти с ума, понимаете? Возможно, слух вернётся, возможно…
Но он почему-то знал – не вернётся…
Два года он учился жить в новых условиях. Он научился общаться жестами и читать по губам. Общение с людьми заменил на общение с книгами. И как-то читая журнал, он заинтересовался иллюстрациями известного фотографа. Так его захватило это, что он не мог найти себе места, пока не оборудовал у себя дома целую фотомастерскую. Это увлекало, дарило ощущение чуда и он радовался, как ребёнок каждому удачному кадру. Хотелось видеть что-то новое, хотелось движения и впечатлений.
- Но как? – задавался он вопросом. – Путешествовать среди людей? Нет! Только не это… Только не эти жалостливые взгляды, когда люди понимают, что ты их не слышишь… А почему бы мне самому не построить катер? Зря я что ли столько лет на мебельной фабрике работал. Бред, конечно, но всё же…
Три года, он скрупулёзно и не спеша строил свой катер. И то что казалось лишь мечтой воплотилось в жизнь. Он уходил в море и неделями наслаждался новыми открытиями. С каждого такого путешествия он привозил новые снимки. Утро, вечер, ночь, чайки, шторм, чего только там не было…

Он проявлял новую плёнку. Красный свет, вода, силуэты в ванночке… И резкая боль в глазах… Всё расплывалось, сильно болела голова. Он подошёл к телефону.
- Алло, скорая?

Врач что-то говорил, Алексей не мог сосредоточиться на его губах, мутная плёнка застилала глаза, он с трудом разобрал.
- Операция… Катаракта… Запущенно… Зрение восстановится… Возможно…
Его как будто облили ледяной водой.
- Как же это? - только и смог сказать он.

Операция прошла успешно. Но мутная плёнка так и не сошла с глаз. Он видел лишь силуэты и свет.
Он сидел в больничной палате у окна и не шевелился…
- Что мне осталось? Только мысли…
Рука сама потянулась в карман, он достал блокнот и ручку, его постоянные спутники.
- Зачем они мне теперь? Кто мне напишет, если я не могу прочитать?
Он раскрыл блокнот, нащупал верх листа и стал писать. Неровные смешные буковки забегали по поверхности страницы.
Он писал о том что видел, о том что пережил, о том что хотел бы ещё увидеть…
Блокнот закончился…
Алексей встал, увидел перед собой силуэт.
- Скажите, а у вас нет тетради? Я не услышу ответ, но если есть вы просто дайте…

Проснулась, нет, скорее очнулась я на кровати в одежде, голова болит, не могу пошевелиться, левая сторона занемела, сердце. Где я? Немного приподнявшись, увидела небольшую комнату, старое трюмо, шкаф, стол застеленный клеенкой, на полу окурки и разноцветное пятно, от которого исходил тошнотворный запах, - Слава Богу! Я дома. Возле кровати недопитая бутылка вина, не лезло уже видно, но стоит рядом, успокаивает. Горло болит, опять вчера орала, ничего не помню, но почему-то очень стыдно.
Какой ужас, я, что так живу? Попыталась встать, тело занесло в сторону, голова кружится, я села, нет, вставать рано. Сердце запекло, сейчас начнется, нужен валидол. Встать не смогу лучше позвать дочь – Оксана! Оксана! Где тебя носит, мать подохнет, а тебе наплевать, Оксана!
Потихоньку встала, качаясь, пошла к аптечке, бинт, зеленка, кусок грязной ватки, валидола нет, значит буду подыхать. Зашла в комнату дочери, кровать застелена, так значит не ночевала дома, хоть бы пожрать че приготовила. Поплелась на кухню, чай холодный, кусок хлеба, гора грязной посуды, что за вонь то такая, вот гадина, хоть бы посуду помыла.
Сердце запекло сильней, стало трудно дышать, пойду, прилягу что ли, легла, стало страшно, вдруг и точно умру, нет, не думай такое сколько раз было, пройдет. Из глубины памяти стали выплывать картинки, так что-то вчера праздновали, Колька, Серега, Верка, кто-то еще был, как домой попала, не помню. Дома с Оксанкой ругалась по- моему, кричала на нее и ударила. Боже как стыдно! За что же я ее ударила, не помню, только помню глаза ее, стоит, смотрит, будто просит о чем-то. – Нет нельзя так, что ж я делаю, это же кровиночка моя, у меня кроме нее никого и нет, пятнадцать лет моей красавице так быстро выросла, когда успела? Она моя гордость, умная, добрая деточка моя и учится хорошо и мне помогает, еще в пятом класс пошла в кружок шитья, так шить научилась, что теперь и одежду шьет сама и игрушки мягкие, продает на базаре возле дома, умница моя. А я ее ударила, ой, как стыдно, солнышко мое прости, сейчас придет, прощение попрошу, скажу – Оксанка я больше никогда пить не буду, клянусь тебе!
Правда я уже не раз это говорила, но этот раз точно вот выживу и не буду пить. Ох, сердце печет, Что же делать? Таблеток нет, может вина выпить, так чуток только боль снять, нет, не буду, а то придет Оксанка, а я опять, нет не буду. Попрошу прощения и все будет хорошо она у меня такая добрая, так за меня переживает всегда, что ж ее нет так долго? Ничего не помню, что еще вчера было? Может позвонить куда-то надо, ну конечно, Алла! – это ее лучшая подруга, она точно у нее, а где ж ей быть?
Я набрала номер Аллы:
- Алло, Алла, Оксанка у тебя?
- Здравствуйте тетя Рита, вы себя плохо чувствуете? Я сейчас приеду.
- Нет, не надо я звоню, чтоб Оксана моя домой пришла, она у тебя? Алло! Алло! Что ты молчишь?
-Тетя Рита Оксаны уже год как нет.
- Как нет? Где нет?
- Давайте я приеду.
- Нет не надо.
Трубка упала на пол, слезы полились бесшумными ручьями, я все вспомнила! И как я кричала, а ты, девочка моя, плакала и умоляла меня больше не пить, как меня разрывало от злости на себя и на тебя за этот твой беспомощный взгляд, я ударила тебя, потому что не могла выдержать его. А ты выбежала из дома и …
Только на другой день, когда я проспалась, мне смогли рассказать, что моя Оксанка спрыгнула с десятого этажа, что за те секунды что ты летела в низ, ты кричала – «МАМА!»
Я пошла в твою комнату, вот мой ангел улыбается мне с фотографии. – Оксаночка, радость моя, доченька, я обещаю тебе: Я больше не буду пить!

Пронзает красота, касаясь голых нервов, 
Восторженная тишь рождает непокой. 
Мне дорог Ватикан не уймою шедевров, 
А гением людским и гордостью людской. 
Созвездие имен здесь временем не стерто: 
Бернини, Рафаэль, и Джотто, и Манцу, 
И Перуджино, и Джакомо Делла Порта. 
Здесь дар людских сердец Небесному Отцу, 
Здесь к звездной высоте взлетает купол серый. 
Я увидать его лелеяла мечту 
И вот хочу понять: какой должна быть вера, 
Сподвигшая создать такую красоту? 
Сквозь Дверь Добра и Зла пройти, быть в Старом Гроте, 
Услышать, как века взывают к нам со стен, 
И, впитывая боль "Пьеты" Буонаротти, 
Душою ощутить: что отдано взамен. 

                      ***

—  Бабушка, бабушка, где твои ложечки,

чайные  чашки,  стаканы?

—  Их разобрали бездомные  кошки,

каждой  дала я  сметаны.

—  Бабушка, бабушка, где твои вышивки,

где кружевные подзоры?

—  Их разобрали  по ниточкам мыши,

чтоб утеплить себе норки.

 — Бабушка, бабушка, где твои денежки,

Что зашивала  в чулке ты?

—  Их  подарила на день рождения

Внукам:  Денису, Никите  и Жене,

Внучкам:  Алене и Свете.

—  Бабушка, бабушка, где ж твое счастье?

Вон как   сгнила половица…

—  Жили  и хуже  мы, деточка, раньше…

Лишним не жалко делиться.

Мир  расщеплён паролем «Свой-Чужой»:

«Ты – не такой и, значит, враг тем паче.

Другой разрез…

И молишься иначе.

Стреляю, чтоб никто не звал ханжой…»

                   *  *  *

И, значит, нам не выйти из войны…

           Стучатся в сон поутру пулемёты,

           И Громов, в арьергарде крайней роты,

           Проходит мост, что выведет с войны.

Но нам никак не выйти из войны…

           В календаре приказами – заботы.

           Что не помеха – это вражьи доты.

           Экран прострелен залпами слюны.

Пожалуй, что не выйти из войны…

            Автомобили – танками гордыни.

            Фронт через кухню.

            Враг торгует дыней.

            Да в «чёрных списках»,

            За копейку, –

            Полстраны.

Нет, нам никак не выйти из войны…

            А шеф – лицом в наёмного солдата,

            И подчинённый – внуком Герострата.

            Мосты пылают – бранью сожжены.

И тают шансы выйти из войны.

            Толпа ревёт воинственной речёвкой,

            А хомячки – дерутся за кладовки.

            И мысли чёрные

            И дни

            Перечтены –

Всё в жерло заполошенной войны.

И ноет совесть сорванной струны…

                       *  *  *

Гляжу зрачками Солнца и Луны:

Внизу Земля  ВСЕМ пращурам – погостом.

И, купол ВСЕХ церквей, светло и просто,

Сияет небо. С каждой стороны.

С пасхальным благовестием хоров,

С высотной песней светлых муэдзинов.

Да с мыслью, что приемлют, не постигнув:

Нет розни в свете радужных миров.

Причины войн для вечности странны…

          Пусть занимают маковки высоты…

          И Громов – на мосту, с последней ротой…

И, может быть, мы выйдем из войны.

9. 2009

Выйду в люди -
Прогуляю полудикарей!
- Погодите, не скулите,
Будьте же смелей!
Если кто рычит и лает 
На меня из вне -
То мастифа выпускаю -
(ну, могу - вполне!)
Если надо угодить мне
От кого завишу -
Тут лисичку выпускаю -
И себя не слышу!
Лаской - шустрою стрелою -
Утащу что нужно,
А вообщем-то я дева -
если вы наружно.