Его горячая ладонь
Под недосказанностью линий.
И вечер с первою звездой
Вот-вот распустит хвост павлиний.

Я надела облегающе-тесное платье в клетку. Пойду на Незваный вечер на улице Ничейной.
- Не спеши! Не спеши, у тебя ещё будут твои вечера. А этот наряд...Тебе идёт свободный покрой.
В его глазах плескалась тёплая ночь, а купюра цвета мятой клубники придавала белкАм розоватый оттенок.
- Но мне надо торопиться… Выбоины в асфальте - привилегия тупиков. Главное - каблуки не сломать.
...Мягкие волнистые волосы - он так любил, когда я гладила их ...
Разгар веселья. В последний раз блеснули его очки - и купюра цвета мятой клубники исчезла в ящике кассира. Я опомнилась, услышав лёгкий шорох. Увидела незнакомые лица. 
- Мы - сдача. Пошли с нами, попробуем коктейль! А когда ты и нас потратишь, подкатят другие, уже без лиц. Звону не оберёшься.

КОЕ-ЧТО О ПОЭЗИИ (и не только о ней)

«Поэзия - это не "лучшие слова в лучшем порядке", это есть высшая форма существования языка». Иосиф Бродский.

Добрый день, вечер, ночь, уважаемые Дамы и Господа!

Загружаю текст, написанный года три или четыре назад по просьбе г-на Махнева для греческого сайта НЛО. Сравнительно недавно я наткнулся в своих архивах на его черновик и, поскольку совершенно неожиданно для себя очутился здесь – на этом новом сайте, решил познакомить с этим текстом и его жителей. Вдруг да кому-нибудь он покажется любопытным, а возможно даже и в чем-то полезным. Никакой литературной ценности этот текст не имеет. У него совсем другая задача. И даю я его, извините, без всякой правки, поскольку знаю, что за прошедшие годы в сетевом литературном сообществе ровным счетом ничего не изменилось. Разве что, количество сетевых «прозаиков» и «поэтов» увеличилось вдвое, а то даже и втрое.


Предупреждаю заранее:

1. Я не критик, не филолог, специализирующийся на поэзии, не литературовед. В настоящее время, я – профессионально пишущий драматург, позволяющий себе, время от времени, обращаться к другим видам литературной деятельности (в том числе и к складыванию рифмованных строчек), в прошлом (иногда и в настоящем, если приглашают куда-нибудь на постановку) – театральный режиссер. Поэтому все, что здесь сейчас будет написано – это, всего лишь, мой (сугубо индивидуальный) взгляд на ситуацию, сложившуюся в поэтическом творчестве, да и в литературе – в целом, причем – взгляд исключительно со своей колокольни, точнее – с театральных колосников. Хотя, можете быть уверены в том, что с силлабо-тонической и другими системами стихосложения, а также – с законами версификации я знаком достаточно хорошо.

2. Я почти никогда (за редкими исключениями) не пишу под чужими стихами того, что на большинстве сайтов называют «рецензиями» или «отзывами», и, тем более, нигде, кроме литературных конкурсов, которые приходится судить, не выставляю авторам какие-либо «школьные» отметки. Во-первых, потому что от «отзывов» на уровне «нра – не нра» нет и не может быть никакого проку, как и от выборочного вылавливания мелких «блох», а настоящая, осмысленная, добросовестная рецензия предполагает серьезный и глубокий анализ произведения, который невозможен без подробного изучения всего творчества автора, его устремлений, его индивидуальности, круга его интересов, проблем, которые он пытается осмыслить, его «литературного почерка», наконец (если таковые, разумеется, вообще, имеют место быть). Во-вторых, я абсолютно убежден в том, что большинству сетевых авторов серьезная критика и на дух не нужна. Дилетантизм – он ведь, знаете ли, бывает двух видов: неуверенно-ищущий и самоуверенно-амбициозный. И если, в первом случае, у дилетанта есть перспектива методом проб и ошибок, анализируя причины неудач, занимаясь постоянным самообразованием, достичь, в конце концов, уровня профессионального, то другому такая перспектива не грозит, да ему это, собственно, не слишком-то и нужно (слово «дилетант» я употребляю отнюдь не в уничижительном смысле; я и сам являюсь дилетантом в других областях творчества, кроме своей основной профессии, но по роду работы мне постоянно приходится с ними сталкиваться). Бывает, правда, еще дилетантизм воинствующий, отвечающий на любую критику: «Сам дурак!», – или, по примеру незабвенного Шуры Балаганова, периодически плевавшего в доброе лицо Паниковского: «А ты кто такой?!..», – но это, как говорится, «вообЧе особь статья». Кроме того, я человек мрачный, ехидный, въедливый и занудный. И если, время от времени, (когда меня кто-нибудь попросит прокомментировать тот или иной литературный конкурс), я и берусь за написание критических обзоров – всегда заранее предупреждаю тех, кто болезненно относится к жесткой и нелицеприятной критике: пусть они лучше вообще эти обзоры не читают, потому что я довольно часто бываю весьма резок, даже жесток, так как считаю, что задача критики – не гладить по голове, поощряя посредственность, а помогать таланту, теребить его, не давать ему покоя, как можно жестче и подробнее демонстрируя ему все огрехи, обнаруженные в его произведениях.

3. Кроме того, из-за нехватки времени, а еще и потому, что мне, честно говоря, лень каждый раз придумывать новые формулировки для выражения одних и тех же, уже не единожды высказанных мыслей, заранее предупреждаю, что, самым наглым образом, буду постоянно цитировать самого себя, используя, к месту и не к месту, фрагменты из своих, более ранних статей и обзоров, размещенных на других сайтах, причем, не стану их, при этом, «закавычивать». Так что, все, что будет написано далее, есть не что иное, как откровенная компиляция, с небольшим добавлением свежих впечатлений. Причем, компиляция весьма сумбурная, поскольку времени на ее композиционную шлифовку у меня, просто-напросто, нет.

4. Ну, и, наконец, я прекрасно понимаю, что это мое «выступление» – не что иное, как совершенно бесполезное сотрясание воздуха, потому что оно никоим образом не изменит ни сознание пишущих масс, ни стереотипность их существования в Сети, ни качество выдаваемой ими «на горА» литературной продукции. И я, право же, не стал бы ничего этого писать и загружать на сайт, если бы не пообещал, сгоряча… а обещания, как известно, надо выполнять. Но я, ни в коем случае, не собираюсь, после публикации этой моей, с позволения сказать, «статьи», полемизировать (с кем бы то ни было) и доказывать (кому бы то ни было) свою правоту. Полемизировать с авторами – занятие тоже абсолютно бесполезное. Ибо любая полемика в Сети, в конце концов, превращается в свару, нарушая привычную, безмятежную и благостную тишь да гладь. По мне – так пусть лучше каждый остается при собственном мнении. Считайте, что я предлагаю тему и материал для размышления. Ну, а размышлять или не размышлять – это личное дело каждого.

Короче говоря, пользуясь случаем, я просто использую эту виртуальную трибуну для того, чтобы публично озвучить кое-что из своих мрачных размышлений. Не зря же, с чьей-то легкой руки, мне дали в Сети прозвище (или «погоняло», как теперь модно говорить в «литературных» сферах) – «Мрачный Мэтр». И, для начала, хочу напомнить вам, уважаемые дамы и господа, ма-аленький фрагмент диалога между Мастером и поэтом Иваном Бездомным из любимого всеми нами романа М.Булгакова «Мастер и Маргарита».

(С) «…– Профессия?
– Поэт, – почему-то неохотно признался Иван.
Пришедший огорчился.
– Ох, как мне не везет! – воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил: – А как ваша фамилия?
– Бездомный.
– Эх, эх… – сказал гость, морщась.
– А вам что же, мои стихи не нравятся? – с любопытством спросил Иван.
– Ужасно не нравятся.
– А вы какие читали?
– Никаких я ваших стихов не читал! – нервно воскликнул посетитель.
– А как же вы говорите?
– Ну, что ж тут такого, – ответил гость, – как будто я других не читал? Впрочем… разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами?
– Чудовищны! – вдруг смело и откровенно произнес Иван.
– Не пишите больше! – попросил пришедший умоляюще.
– Обещаю и клянусь! – торжественно произнес Иван…» (С)

Нет, ну, ведь это ж надо, уважаемые дамы и господа!.. Какими, однако, честными, принципиальными и самокритичными бывали иногда наши поэты в то далекое, фантастическое время. Причем, заметьте – не начинающие, а маститые члены Массолита. Правда, должен оговориться: осознание чудовищности собственной поэтической продукции пришло к Бездомному после вполне определенных событий… но ведь, все же, в конце концов, пришло! И Мастеру даже не пришлось убеждать поэта, аргументируя, каким бы то ни было образом, свою просьбу.

Но нам – нынешней многотысячной армии сетевых литераторов – такая перспектива не грозит. Не-ет! Мы – сетевые рифмоплеты, поощряемые «собратьями по перу», которые, собственно, и являются основной массой наших читателей и почитателей, не остановимся никогда. Ни за что! Ни за какие коврижки! Мы будем – одну за другой – создавать свои «нетленки», загружать их на литературные сайты, отсылать на всевозможные конкурсы, а потом – с нетерпением – ждать признания их бесспорных литературных достоинств, отслеживая и подсчитывая голоса, баллы, места в шортлистах, лонглистах, сайтовых рейтингах и прочих бухгалтерских изобретениях сетевого литераторского сообщества, долженствующих подтвердить нашу талантливость и неповторимость сухим и строгим языком цифр. А если нас и покритикуют иногда – осторожненько, дабы, не дай Бог, не ранить наши тонкие творческие души, – то это вовсе даже и неплохо: лишний раз привлекут к нашей личности читательско-писательское внимание.

Большое спасибо Вам, уважаемый Билл Гейтс! Ведь это исключительно благодаря Вам, мы стали не только самой читающей страной в мире, как это декла рировалось неоднократно, но и самой пишущей! Ну, посудите сами: на одном только сайте «STIHI.RU» сегодня зарегистрировано 458189 поэтов, выставивших на суд читателей 18735608 поэтических «шедевров». Представляете? Без малого, девятнадцать миллионов! А если прибавить к этой внушительной цифре остальные… с других сайтов?..
Да, уважаемые дамы и господа!.. Нам, бесспорно, есть чем гордиться! Наша «литература», точнее – сетература, плодясь и размножаясь, шагает по всемирной паутине семимильными шагами. И теперь не только население бывших соцстран, учившее, в свое время, в принудительном порядке, русский язык – вся мировая общественность легко и просто, благодаря Интернету, может по достоинству оценить глубину и мощь современной российской литературы – в целом, и русской поэзии – в частности. Еще раз спасибо, Билл!

Интересно, кстати: а что, в англоязычных, романоязычных, тюркоязычных и прочих странах та же самая ситуация, что и у нас? Или, все же, их литераторам – этим продуктам устоявшегося за сотни лет капитализма – мало творческого самоудовлетворения, и они, как истинные прагматики, занимаются литературой только в том случае, если она приносит доход? А Интернет используют по его прямому назначению, как средство информации и коммуникации? Не знаю, не знаю… Я бы, конечно, спросил об этом у Билла, но… вряд ли его когда-либо интересовал этот вопрос. Может быть, те, кто знает языки и ходит не только в РУНЕТ, поделятся со мной – весьма пожилым и старомодным компьютерным чайником – информацией о сетературе зарубежной? Буду весьма признателен.

Ну, да ладно… двигаемся дальше. Но предварительно, давайте договоримся на берегу о том, что смысл понятия «Поэзия», которая может существовать в чем угодно, начиная от пейзажей Левитана и заканчивая созерцанием японского сада камней или, к примеру, упоением от жестокой и драматичной псовой охоты, значительно отличается от смысла термина «Поэзия», обозначающего произведения литературы, совершенно особым способом организованные морфологически. Точно так же, как отличаются друг от друга определения «поэтичный» и « поэтический». Поэзия – это не просто рифмованные строчки. Поэзия – это состояние души. Но… «чужая душа – потемки». А уж «таинственная русская душа» – в особенности. К тому же, мне очень трудно поверить в то, что все триста с лишним тысяч сетевых рифмоплетов – настоящие Поэты. Поэтому я даже и соваться не буду в такие эфемерные структуры, как ваши тонкие поэтические души, уважаемые Дамы и Господа, а просто попробую чуть-чуть поговорить не о ПОЭЗИИ, а о поэтическом РЕМЕСЛЕ. А поэтическое ремесло предполагает знание правил и законов стихосложения, уверенное владение версификацией (о чем настоящий поэт не задумывается), умелое использование в стихотворении, для достижения эффекта наибольшего воздействия на читателя, поэтических образов и метафор (которые у настоящего поэта рождаются сами собой, по наитию), оригинальность, незатасканность поэтической формы и ее точное соответствие СОДЕРЖАНИЮ и СМЫСЛУ, умение внятно, связно и лаконично выражать свои мысли … а самое главное – непременное наличие этих самых мыслей в голове, причем, мыслей свежих, неожиданных и интересных для потенциального читателя. Только в этом случае неискушенный читатель вещь, СДЕЛАННУЮ профессионально, сможет принять за написанную по вдохновению. Кстати, к слову «ремесленник» (в его буквальном значении) я отношусь с глубочайшим уважением – человек ремеслом зарабатывает себе на жизнь. Честь ему и хвала, и хороший ремесленник – это профессионал в своей сфере производства, в том числе, и в литературе. Великий лирик Маяковский, написавший «Любовь» и «Облако в штанах», был, в то же самое время, и высокопрофессиональным ремесленником. Перечитайте его замечательную статью «Как ДЕЛАТЬ стихи», в которой он на примере блестяще сделанного стихотворения «На смерть Есенина» показывает нам, какая это сложная и кропотливая работа.

(С) «…Человек принимается за сочинение стихотворения по разным соображениям: чтоб завоевать сердце возлюбленной, чтоб выразить свое отношение к окружающей его реальности, будь то пейзаж или государство, чтоб запечатлеть душевное состояние, в котором он в данный момент находится, чтоб оставить – как он думает в эту минуту – след на земле. Он прибегает к этой форме – к стихотворению – по соображениям, скорее всего, бессознательно-миметическим: черный вертикальный сгусток слов посреди белого листа бумаги, видимо, напоминает человеку о его собственном положении в мире, о пропорции пространства к его телу. Но независимо от соображений, по которым он берется за перо, и независимо от эффекта, производимого тем, что выходит из-под его пера, на его аудиторию, сколь бы велика или мала она ни была, немедленное последствие этого предприятия – ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее ощущение немедленного впадения в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено. Зависимость эта – абсолютная, деспотическая, но она же и раскрепощает. Ибо, будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом – то есть всем лежащим впереди временем. И потенциал этот определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, хотя и этим тоже, сколько качеством стихотворения, на нем сочиняемого. Достаточно вспомнить авторов греческой или римской античности, достаточно вспомнить Данте. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия. Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он – тот, кем язык жив. Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на котором они написаны и на котором вы их читаете, останется не только потому, что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к мутации. Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его переживет, пусть не надолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее.
Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки – посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, – и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его, прежде всего потому, что стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом…». ИОСИФ БРОДСКИЙ. (С
)
Вы уж извините меня, пожалуйста, уважаемые Дамы и Господа за то, что я использовал эту весьма объемную цитату, завершающую Нобелевскую речь талантливейшего поэта, чьи стихи я любил еще в те времена, когда их можно было прочесть только в списках «самиздата» (не того, что у Мошкова, а того, что создавался на пишущих машинках), люблю, по сей день, и буду любить всегда. Я привел ее потому, что сам никогда не смогу сказать о поэзии лучше, чем это сделал Бродский, и мне очень хочется, чтобы все, кто эту речь еще не читал, обязательно сделали это. Я понимаю: в Сети, вообще, не любят длинные тексты. А цитаты из классиков – тем более. Но я-то как раз, наоборот, в силу своего возрастного занудства, очень люблю подробно цитировать умных людей, а Бродского – особенно. Просто, на мой взгляд, проблема литературы (и поэзии, в особенности) сегодня в том, что, как мне кажется, бОльшая часть сетевых авторов, вряд ли, ощущает этот самый контакт с языком, который нобелевский лауреат поставил «во главу угла». А уж в зависимость от него (языка), и «от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено», большинство сетевых литераторов, и подавно, не впадает. То ли они его (язык), попросту, игнорируют, то ли сам Язык ни за что не хочет с ними общаться. И читая банальные, корявые, а порой и просто безграмотные строки, ей Богу, очень часто хочется, в ужасе, закричать: «Где же ты, Великий и Могучий?!.. Отзовись!..». Да, Язык долговечнее человека, и он лучше приспособлен к мутации, но, когда подумаешь, в какую сторону, в какое качество, в какой вид он будет «МУТИРОВАТЬ», по выражению все того же Бродского, – жутко становится.

Как-то раз, работая над статьей для одного из сетевых журналов, решил, было, привести несколько примеров, выбрав, методом «тыка», случайные фрагменты из случайных сетевых стихов, но очень быстро понял, что занятие это может стать бесконечно длинным, потому что, перефразируя русскую пословицу, «куда ни ткни – везде перл», да, к тому же, и совершенно бесполезным, поскольку конкретная критика хороша там, где можно хоть что-то править, тогда как, в большинстве случаев, эти случайные (как в прямом, так и в переносном смысле) стихи нужно было бы не править, а писать заново (или вовсе не писать, а просто забыть).

Так в чем же дело? Почему же люди, считающие себя писателями и поэтами, обязанные не только быть хранителями Языка, но и развивать его для будущего тысячелетия, те, «кем язык жив», по выражению великого Одена, так наплевательски к нему относятся? Почему они в своих творениях используют, едва ли, сотую часть его гигантского словарного запаса, скатываясь, все чаще и чаще, на примитивный уличный жаргон и убогий «новояз»? Почему они повторяют мысли, высказанные до них многократно, причем, высказанные значительно ярче и выразительней? Почему, наконец, даже те, кто пишет вполне приличные стихи и весьма достойную прозу, позволяют себе забывать о том, что существуют правила грамматики – фонетика, морфология, синтаксис и пунктуация?..

Возможно, причина во всеобщем, массовом падении культуры Языка? В том, что, от поколения к поколению, мы все реже и реже берем в руки Книгу? В том, что нас воспитывает уже не величественное, необъятное и всеобъемлющее наследие прошлого, а сегодняшняя сиюминутная, плоская и примитивная масскультура?

Как-то в одной из «интеллектуально развивающих» телевизионных игр, которые иногда смотрят члены моей семьи, я увидел очаровательную девушку, которая не могла ответить на вопрос, «кто такой Руслан?», и, нисколько не смущаясь, с гордостью заявила, что она, вообще, не читала «Руслана и Людмилу». Причем, это была топ-модель, мечтающая стать актрисой, и даже уже снявшаяся в эпизоде в каком-то малоизвестном фильме. А мой шестнадцатилетний сосед, поступивший куда-то учиться (не на кого-нибудь – на дизайнера), очень удивился, увидев мою библиотеку, и выдал сентенцию, звучащую, примерно так: «Лучше сутки голодать, чем страницу прочитать». Не правда ли, весьма показательные примеры? Но я нисколько бы не удивился, узнав, что оба они пишут «стихи», загружают их на литсайты и принимают активнейшее участие в том, что здесь называется «обсуждением» и «полемикой».

А еще мне очень понравилась – это уже в одном из недавних комментариев на этом сайте – совершенно замечательная фраза: «…Нормальный человеческий мозг не воспринимает больше семи бит информации. То есть, читая восьмой катрен, читатель уже не помнит того, что было в первом». Следуя этой логике, основанной, по утверждению автора комментария, на его знаниях о человеческой психологии, почерпнутых в институте, можно сделать вывод, что все, превышающее допустимый для «нормального читателя» лимит в 28 строк, написанных стихами, восприниматься и пониматься может только людьми, явно ненормальными. В том числе, надо полагать, и поэмы, и поэтические циклы… я уж не говорю о таком «кошмарном» по своей длине изобретении ХIX века, как роман в стихах. Интересно, а каков, с позиций «науки», допустимый для нормального восприятия объем прозаического текста (в знаках)?.. А видеоряда (в минутах)?.. Но все это так… к слову. А если по делу – не нужно забывать о том, что чтение, помимо удовольствия или неудовольствия от восприятия текста – это еще и серьезная работа, от которой мы, увы, все больше и больше отвыкаем.

В прежние, доинтернетовские времена, начинающему (да и не только начинающему) автору требовались колоссальные усилия и терпение, чтобы увидеть свои творения опубликованными. Нынче же проблем с этим нет: вошел на любой литературный сайт, зарегистрировался, выставил на нем несколько своих опусов – и ты уже можешь считать себя поэтом или прозаиком, а то, и – не дай-то Бог – драматургом. А если еще, в общении с другими, такими же, как ты, неизвестными пока ни в офф-лайн, ни в он-лайн, авторами, количество твоих статистических читателей достигнет достаточно высокой цифры – ты уже можешь считать себя автором признанным и тешить свое самолюбие, рецензируя произведения других; можешь даже (упаси, Господи, меня, когда-нибудь это делать!), снисходительно похлопывая другого автора по плечу, давать ему советы и рекомендации, учить его, как надо писать, и даже предлагать собственные варианты, «улучшающие» его текст. Поэтому, при таком облегченном доступе к публикациям, совершенно неизбежным становится падение среднего литературно-художественного уровня литературы и, соответственно, ее лексического наполнения. И тем более ценны редкие, к сожалению, литературные жемчужины, которые в Интернете довольно сложно обнаружить среди десятков тысяч посредственных, зачастую недоработанных произведений, сотен тысяч ремесленных (в самом, что ни на есть, негативном значении этого слова) поделок и миллионов – графоманской бредятины. Казалось бы, разнообразные литературные конкурсы должны способствовать этому поиску, да вот беда – авторы, чье творчество заслуживает серьезного внимания, почему-то крайне редко в этих конкурсах участвуют. Возможно, причина в том, что и авторы, и читатели, и судьи на этих конкурсах – одна и та же интернетовская братия, и критерии оценки произведений, на них представленных, опускаются до уровня среднестатистического. Ведь для кого-то и стихи, на уровне «Люби меня, как я тебя, и будем вечно мы друзья» – уже являются вершиной «поэтического мастерства». Потому и сайты, гордо позиционирующие себя, как литературные, очень быстро превращаются в этакие, своего рода, окололитературные тусовки, на которых, как и на тусовках гламурных, обязательно существует своя группа лидеров, задающих тон, и основная масса прочих участников этих тусовок, стремящаяся быть к этим лидерам как можно ближе. И сладкая патока взаимных похвал и объяснений в любви к творчеству друг друга льется рекой (до поры, до времени) и, заполняя постепенно сайтово пространство, делает его похожим на те – липкие – листы и ленты, что подвешиваются в предприятиях общепита для борьбы с разного рода «летунами» (в основном, конечно, – с назойливыми мухами). Осторожно, господа литераторы! Особенно те, кто, действительно, имеет крылья, а не крылышки, и способен не только по-цыплячьи попархивать, но и летать, поднимаясь достаточно высоко. Ведь если прилипнете – жужжи, не жужжи – уже не взлетите.

«Если тебе нечего сказать – молчи!», – гласит вековая восточная мудрость. Очень, я бы сказал, мудрая мудрость. И все, вроде бы, с этим согласны. Согласны-то согласны… а поговорить-то – хочется! Ну, что ты будешь делать, если очень хочется, хоть что-нибудь сказать?!.. Ну, хочется, вот – и все тут!.. Не важно, что… не важно, о чем…не важно, как… не важно, зачем и для чего. Важно – именно сказать! СВОЕ «веское» слово!.. Самовыразиться!.. Застолбить, как во времена золотой лихорадки, очередной участочек в бурно развивающемся сетевом литературном процессе. Потому что, уж что-что, а посамовыражаться мы, страсть, как любим. Нас – хлебом не корми, дай только посамовыражаться!.. Вот и говорим, повторяя, в разных вариациях, друг друга, практически одно и то же – в прозе, в стихах, в «рецензиях» и «отзывах». А чтобы наши «умные мысли» и поэтические «откровения» не казались банальностями (чем они, чаще всего, в сущности, и являются), стараемся, по возможности, придать им неординарный товарный «внешний вид». И каждый демонстрирует собственную неординарность и уникальность своего творчества по-своему. Одни используют для этого пышные и помпезные речевые обороты, полагая, что стихи «простыми» словами не пишутся. Другие до такой степени «набивают» свои стихи метафорами, олицетворениями, аллитерациями, синкретизмами и прочими выразительными средствами, полагая, очевидно, главным в поэзии именно их количество, что за этим изобилием литературных ИНСТРУМЕНТОВ совершенно пропадает мысль. Третьи изощряются в «поисках новых форм». Четвертые просто играют в слова, предлагая читателям «кроксворды и регбусы», и называют свои игры красивыми и непонятными «…измами», к примеру – «концептуализм», «постмодернизм», и так далее... Пятые категорически не желают использовать в своих опусах заглавные буквы и знаки препинания, и не поймешь, толи они, и в самом деле, считают, что так – без знаков – значительно красивее, выразительнее и понятнее, толи просто прикрывают формой свое неумение этими знаками пользоваться. Шестые… продолжать можно до бесконечности. В принципе, собственно, да и Бог бы с нами… но ведь мы еще и пытаемся убедить наивных и менее опытных собратьев по перу в том, что все это – творческие поиски и прорыв в литературу будущего. А наши «младшие братья и сестры» благоговейно внимают нам, говоря про себя, как когда-то говорила моя младшая сестренка, слушая хорошо зарифмованные, но совершенно абстрактные и бессмысленные стихи одного из моих приятелей: «Ух, ты!.. Вот это да!.. Непонятно, но здорово!». И что самое страшное – мы сами верим, что наши поиски – это те самые поиски КАЧЕСТВЕННО НОВОГО ЭСТЕТИЧЕСКОГО РЕШЕНИЯ, о которых говорил все тот же Бродский, забывая о том, что все это, называясь совершенно другими «…измами», было уже задолго до нас, причем, было неоднократно.

(С) «…Искусство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать один и тот же анекдот трижды и трижды, вызвав смех, оказаться душою общества. В искусстве подобная форма поведения именуется "КЛИШЕ". Искусство есть орудие безоткатное, и развитие его определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала, предыдущей историей средств, требующих НАЙТИ (или подсказывающих) всякий раз КАЧЕСТВЕННО НОВОЕ ЭСТЕТИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ. Обладающее собственной генеалогией, динамикой, логикой и будущим, искусство не синонимично, но, в лучшем случае, параллельно истории, и способом его существования является СОЗДАНИЕ всякий раз НОВОЙ ЭСТЕТИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ. Вот почему оно часто оказывается "впереди прогресса", впереди истории, основным инструментом которой является – не уточнить ли нам Маркса – именно клише…». (С) ИОСИФ БРОДСКИЙ. (Разрядка моя).

Ну, я полагаю, Маркса уточнять мы не будем – у нас своих забот достаточно, а вот над тем, что же такое «клише» и почему и как в творчестве нужно искать каждый раз «качественно новое эстетическое решение», я очень даже порекомендовал бы задуматься нашим сетевым поэтам. Впрочем, эти слова Нобелевского лауреата не вредно было бы осмыслить не только поэтам, но и многим другим сетевым (и не только сетевым) литераторам. Кстати, и все то, что я сейчас пишу – тоже клише, потому что все эти соображения уже были высказаны неоднократно.

В принципе, на этом можно было бы и закончить, но мои пальцы, похоже, уже размялись и жаждут продолжения, поэтому позвольте мне еще немного позанудствовать на тему лексического наполнения литературных произведений, вкупе с тем самым пресловутым «самовыражением». Впрочем, если даже и не позволите, я все равно это сделаю.

Все мы, как я наивно полагаю, знаем, что литературные произведения делятся по своей морфологической организации на три рода: ЭПОС, включающий в себя все формы прозаического повествования (роман, повесть, рассказ, новелла и т. д.), ДРАМА с такими жанрами, как комедия, трагедия, собственно драма, мелодрама, трагикомедия и многими другими, возникшими в последнее время, и, наконец, ЛИРИКА и все ее жанры, связанные с поэтическими формами САМОВЫРАЖЕНИЯ. Разумеется, роды литературы взаимодействуют, влияют друг на друга, проникают друг в друга, но, в то же время, они сохраняют по отношению друг к другу определенную независимость и самостоятельность, поскольку каждый из них обладает своей спецификой в изображении ЧЕЛОВЕКА, НАХОДЯЩЕГОСЯ В ЖИЗНЕННОМ ПРОЦЕССЕ, своей степенью самовыражения, и – точно так же – свей спецификой лексического наполнения.

Драматургу, чье произведение состоит из одних диалогов, для того, чтобы персонажи его пьес были живыми людьми, а не ходячими схемами, совершенно необходимо знать о каждом из них абсолютно всё, в том числе, лексикон и объем словарного багажа каждого, а также – способ мышления и манеру вербального выражения каждым из персонажей своих мыслей. Поэтому лексическое наполнение пьесы почти на сто процентов зависит от социальной и культурной среды, в которой происходит ее действие. А вот с самовыражением в драматургии дело туго. Ну, как ты, спрашивается, можешь самовыразиться, если чужими устами разговариваешь? Разве что самого себя в одном из персонажей вывести. Или повыпендриваться, игнорируя все законы драматургии (в том числе, и драматургии абсурда, у которой тоже есть свои законы), называя это «поиском нового драматургического языка». Да вот беда – в этом случае, твоя, с позволения сказать, «пиэса» рискует никогда не увидеть света рампы, оставаясь всего лишь примитивным сетевым выпендрежем. Впрочем, Сеть, как говорится, всё стерпит.

Прозаику легче. Диалоги в Прозе занимают весьма малую часть произведения, и, порой, достаточно дать только намек на речевую характерность персонажа, а всю остальную информацию о нем читатель получит из основной – описательной составляющей. И вот тут очень важно, от чьего же лица ведется повествование – от лица высокообразованного (будем надеяться) автора или от лица придуманного им персонажа, который – и это совершенно обязательно – должен быть яркой индивидуальностью, что, непременно, проявляется в его лексических построениях. Хотя, и сквозь рассказ от чьего бы то ни было лица, все равно постоянно – в подтексте – должен проглядывать заинтересованный автор, с его любовью, ненавистью или ироническим отношением к этому персонажу. Именно это авторское отношение к «рассказчику» и описываем им событиям, в конце концов, и определяет жанр. К примеру, язык Зощенко-сатирика, пишущего от имени среднестатистического мещанина, кардинально отличается от языка Зощенко-лирика (достаточно вспомнить его «Удивительные события» – пятый раздел «Голубой книги»). Ну, и, кроме того, у прозаика есть такой совершенно замечательный инструмент, как лирические отступления, в которых он, абстрагируясь от сюжета, может самовыражаться, сколько его душеньке угодно. Вот только есть тут одна закавыка: а что, если словарный запас самого автора ничуть не больше, чем у придуманного им персонажа (ну, к примеру, представителя криминальной среды, так модной сейчас в окололитературе), и почти не превышает объем лексикона людоедки Эллочки? Что, пардон, тогда автор станет извергать из себя, в качестве своих лирических отступлений? Ну, да ладно… Бог с ними – с прозаиками. Мы же собирались поговорить о Поэзии!

Итак – Лирика! Вот он – тот самый творческий простор, о котором мечтает каждый потенциальный литератор! Вот оно – то «…большое поле: есть разгуляться где на воле!..»(С), то самое Бородино для каждого, на котором каждый может одержать победу, продемонстрировав всему читающему миру свою уникальность, распахнув перед ним свою поэтическую душу, открыв ему то, чего тот до сих пор не знал, доказав тем самым свое право называться Поэтом. Вот оно – то безбрежное литературное пространство, где всем двумстам тысячам, да что там – миллионам потенциальных поэтов хватит места для самовыражения. Наверное, именно по этой причине «поэтов» в сети в несколько раз больше, чем всех остальных пишущих. И мы ведь, действительно, уникальны, уважаемые Дамы и Господа! Каждый из нас, по-своему, уникален! Каждый из нас – личность! Каждый из нас говорит в жизни на своем, свойственном только ему языке! Но, почему-то, когда мы беремся за перо или кладем свои пальцы на клавиатуру ПК, мы становимся удивительно похожими друг на друга, и наша речь теряет, в своем письменном выражении, всю прелесть и своеобразие индивидуальности. Возможно, это происходит потому, что каждый (иногда сознательно, чаще – бессознательно) придумывает себе имидж, придумывает другого себя – более возвышенного, более ранимого и страдающего, более, чем на самом деле, верующего, более непонятого окружающими и т. д… Беда в том, что выбор-то этих имиджей не слишком велик. Другие – наоборот – надевают на себя маску этакого человека из толпы, выражающего свои мысли на «понятном всем и каждому языке» (я не говорю, в данном случае о тех, кто другого языка попросту не знает). Не могу удержаться, предлагаю еще одну цитату:
(С) «…На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности и осязаемых практических выгодах для писателя, утверждение это вздорно и представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу, истории. Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке «народа». В противном случае народу следует говорить на языке литературы…». ИОСИФ БРОДСКИЙ. (С)

Вот после этой – красиво и изящно высказанной мысли большого Поэта, пожалуй, действительно пора закругляться. И мне остается только призвать всех пишущих стихи, и не только стихи: давайте, все же, хотя бы пытаться говорить СВОИМИ голосами, уважаемые Дамы и Господа. Тогда, возможно, что-то из того, что мы пишем, вырвется из общей массы и станет не только в наших фантазиях, но и на самом деле фактом Искусства.

Предвидя вполне закономерный вопрос, заранее отвечаю на него. А что, собственно говоря, является для меня произведением искусства (в любом из видов творческой деятельности, будь то литература, музыка, театр, цирк, наконец; в любом из самых разнообразных жанров внутри этих видов)? Рецепт понимания этого прост, как манная каша:

Если в моей голове мелькает мысль: «А на фига, собственно, мне это было нужно? Чего ради я потратил на это свое драгоценное время?» – это, определенно, означает, что факта искусства здесь нет или, по крайней мере, я не воспринял предложенный мне продукт таковым.

Ну, а если увиденное, услышанное, прочитанное вызывает, примерно, такую реакцию: «Ух, ты!.. Вот это да! Это ж надо, как здорово он умеет это делать!». Что тогда? Можно прийти в восторг от чистого и продолжительного си-бемоль третьей октавы, с легкостью выданного трубачом, можно по достоинству оценить мощный пастозный мазок художника, неожиданную, яркую метафору или рифму поэта, умение жонглера подбросить одновременно и поймать, один за другим, два десятка предметов, сногсшибательную режиссерскую находку и многое-многое другое, но… всегда ли это означает, что перед нами произведение искусства? Проявление высочайшей техники – да. Настоящий профессионализм (у профессионала, т.е. человека, зарабатывающего этим на жизнь) – да. Уникальная, дарованная природой, способность или результат длительной тренировки (у любителя) – да. Но высокое мастерство – это еще далеко не показатель истинного искусства.

И только в том случае, когда прикасаешься к чему-то, что захватывает тебя целиком; когда ты понимаешь, что это может быть только так, а не как-нибудь иначе, и не в состоянии – в этот момент – логически объяснить, почему; когда ты ощущаешь внезапный контакт души с чем-то абсолютно прекрасным, добрым и справедливым… совсем не обязательно выраженным словами или красками на холсте, но, явно, присутствующим в них, как частица души автора – можешь быть абсолютно уверен: это – настоящее! И создание такого произведения вовсе не обязательно удел мастеровитого профессионала. Откровение может снизойти и на дилетанта. Другое дело, что подлинный мастер умеет слушать самого себя, и, уловив в себе этот прекрасный и таинственный момент, ни за что не упустит его и воплотит на самом высоком техническом уровне. А время все расставит по своим местам, и в памяти поколений все равно останется лишь то, что достойно этого.

© Владимир Безладнов, 2008 г. Саров.

...

Полузнакомый путник мой,
В мой дом входи без грусти.
Пусть этой вьюжною зимой
Господь нам грех отпустит.
Блеснёт, как лезвие ножа,
Любовь и круг отчертит.
Мой милый, свята лишь душа
Всё остальное – черти.
Переиначь во мне моё –
Я этого хотела.
Душа отплачется за всё –
Расплатится за тело.
Моих плечей немой овал
Тебе послушен будет,
В том, что меня ты целовал,
Одну меня осудят.
Не пожалею ни о чём,
Взошедшая на плаху,
Увидев то, как горячо
В толпе по мне ты плакал.

***
Ухожу по морозной вышивке,
Мне теперь все равно — куда.
И колышется взгляд невидящий
Равномерно — туда-сюда.


Вот и все. Ничего не значащий
Опускается плавный снег.
Как могла я душой горячею
Понадеяться на успех.


Не ждала ниоткуда горя,
Все мне радостно да легко.
Поджигала синица море,
А спалила себе крыло...

***
Посвист ветра,
посвист ветра -
ах, метель!
Крошит
дед-морозка с веток
гы-гы-гжель.
По колено провалилась
в глубкий снег,
за все зимушки напИлась -
бАбий грех!..
Припаду берёзке стойкой
Ко груди,
Тише-тише, ветер бойкий -
не буди-и...

ВОЗВРАЩАТЬСЯ И ВОЗВРАЩАТЬ
(Обзор конкурса «Возвращение» на www.svetkidoma.net )

Вот ведь, прям даже и не знаю, с чего начать, уважаемые Дамы и Господа. А потому, пожалуй, начну издалека, озвучив парочку банальнейших соображений.
Слово «ВОЗРАЩЕНИЕ» можно понимать двояко: как производные от глаголов «ВОЗВРАЩАТЬСЯ» и «ВОЗВРАЩАТЬ» . К примеру – возвращение долгов, чего мы, частенько, очень не любим делать. Может быть, именно поэтому на конкурсе есть одно-единственное стихотворение, в котором затронута эта «щекотливая» тема. Поэтому поговорим о «ВОЗВРАЩАТЬСЯ».
Для того, чтобы куда-то или к кому-то (чему-то) ВОЗВРАТИТЬСЯ, необходимо предварительно из этого самого «куда-то» или от кого-то (чего-то) уйти, причем, уйти навсегда (хотя бы, в намерениях) или, в крайнем случае, очень надолго (в армию, к примеру… или в тюрьму). Ну, а ВОЗВРАЩЕНИЕ – это (опять же, хотя бы, в намерениях) всегда НАВСЕГДА (тавтология сознательная). В противном случае, это уже не возвращение, а так… побывка. Как поется в песне: «На побывку едет молодой моряк…».
Ну, а откуда можно уйти всерьез и надолго? Из семьи (от жены, от мужа), из родительского дома (от родителей в самостоятельную жизнь, обусловливающую отчуждение), из родного села, деревни, города (от малой Родины, иначе говоря), из Страны (в эмиграцию, от Родины большой), наконец. Со временем, наверное, можно будет уйти и с планеты Земля (подальше от человечества, в Космос, к чертовой матери).
Нет, можно, конечно, уйти на работу или в гости, в школу или в детский садик, а к вечеру вернуться домой, но разве это материал для поэтического выражения заданной темы? Ни в коем случае! Слишком просто и буднично. Вебопиитика (термин одного моего сетевого знакомого) такого допустить просто не может. В вебопиитике – оно так: чем глобальнее и обобщеннее, тем, дескать, «поэтичнее».
А что может быть более глобальным и обобщающим, чем самая главная книга – книга книг – Библия? Вот и начну я, стало быть, с «библейских мотивов». Тем более, и картинка, иллюстрирующая тему – репродукция картины «Блудный сын» – в свою очередь, тоже не что иное, как иллюстрация великого Рембрандта к одной из библейских притч.

№12 «Блудный сын»

«Распутной жизнью доведённый
Вдрызг до отчаянья нуждой,
В рванье вернулся сын-гулёна
К отцу с раскаяньем домой:

– Я промотал наследства долю;
Твой недостойный член семьи
Лишь об одном нижайше молит:
Меня в наёмники возьми!

– Ну, что ты, сын! Омой подошвы,
Смени одежду, сядь за стол.
Росток умерший было, ожил!
Пропажу милую нашёл!

– Я рад тому, что дома снова! –
Рыдал скиталец, павши ниц, –
Твоё приветливое слово
Милей объятия блудниц!»

Не знаю, как сейчас – после множества дурацких реформ в сфере образования, а в мое далекое-далекое школьное время существовали три письменных формы проверки знаний ученика по русскому языку и литературе – диктант, изложение и сочинение.
В детстве я думал: «Ну, ладно, диктант – это понятно. Это проверка знания правил орфографии и пунктуации. Это копия. Сочинение – проверка умения самостоятельно мыслить. Это творчество. А изложение? Какой смысл пересказывать содержание уже написанного или прочитанного вслух своими словами? Разве что, это проверка на способность выкрутиться из сложного положения, излагая чужое содержание простейшими предложениями, в которых и ошибку-то сделать никак невозможно».
Вот и сейчас, читаю, и у меня такое ощущение, что автор, увидев конкурсную иллюстрацию, воспринял ее, как прямое, буквальное руководство к действию. А потому – вспомнил (или, возможно, перечитал) библейскую притчу и переизложил ее своими словами, написав этакое рифмованное «школьное изложение», с довольно большим количеством ошибок, как стилистических, так, местами, даже и смысловых.
Не стану заниматься подробным анализом – это редакторская работа, а я, в данном случае, не редактор, а критик. Я о другом. Я о тенденции. Меня, вообще, всегда удивляла эта неизбывная тяга сетевых литераторов к рифмованному переизложению Библии, Евангелия и прочих текстов религиозно-нравоучительного содержания. Причем, в Сети это не только приветствуется и поощряется, но даже и пропагандируется. На любом литсайте всенепременно, в числе прочих номинаций, существует «Философская и религиозная лирика», и сотни тысяч сетевых рифмоплетов, перепевая одно и то же, кропают свои вирши, корежа, каждый на свой лад, канонические тексты, пусть даже они и переведены неоднократно с первоначального на другие языки.
Очень хорошо об этой сетевой поэтической «болезни» написал Тим Скоренко – автор одного из сетевых «учебников стихосложения», написанного, на мой взгляд, гораздо лучше, чем тот примитив, что висит на «Стихире». Я не буду приводить пространную цитату, но вот ссылочку на этот учебник, на всякий случай, дам. Вдруг да кому-нибудь захочется полюбопытствовать.
http://www.timskorenko.ru/poezia.html
А это ссылка на страницу учебника, где можно прочесть рассуждения его автора о религиозной «поэзии»:
http://www.timskorenko.ru/poezia8.html#8.6

Однако, двигаемся дальше, и от библейских текстов перемещаемся на библейскую землю.

№13 «Я вернулся, как речка в свои берега»

«Я вернулся, как речка, в свои берега
из небесного града в чужбине Святой.
Я задумчивый странник, болтун, ренегат
был заквашен смятением и суетой.

Прикоснулся к святыням далёких племён
и насытил красотами памяти плен.
Диким камнем в пустыне и пальмой клеймён,
от себя, окаянного там исцелен.

И восхищен на небо, лечу в облацех
и смотрю, вспоминаю, грущу о былом.
А Святая земля, как кондитерский цех,
исчезает из вида под правым крылом.»


Похоже, именно «кондитерский цех», употребленный автором в качестве финальной метафоры, вызвал наибольшее недоумение у читавших это стихотворение. Что ж, давайте попробуем разобраться, хотя я вовсе не уверен в том, что мое понимание стихотворения абсолютно верное.
«Я вернулся, как речка, в свои берега
из небесного града в чужбине Святой…» –
– начальные и, в то же время, ключевые строчки стихотворения. Любая река, после разлива, половодья или искусственного изменения русла, всегда стремится вернуться в свои постоянные берега и – рано или поздно – непременно возвращается. Так и наш лирический герой – задумчивый странник, болтун и ренегат (не случайно все эти противоречащие друг другу характеристики собраны, на какое-то время, в один флакон). Побывал на Святой земле… прикоснулся к святыням… очистил душу (вроде бы)… исцелился (на время) «от себя – окаянного» … воспарил (в прямом и переносном смысле) над землей… НО… –
– хочешь не хочешь, а возвращаться в «свои берега», в свою жизнь, в свою среду, полную «смятения и суеты», необходимо. Вот и грустит лиргероин, перелистывая свою жизнь, «о былом» – о тех счастливых временах, когда не был он еще ни болтуном, ни отступником-ренегатом (по Далю – вероотступником). Перелистывая жизнь вплоть до самого детства, прекрасно понимая, что и Святая земля, и праведная жизнь – такая же несбыточная мечта, как детская мечта о кондитерском цехе, в котором можно съесть сколько угодно шоколада.
А потому, в последнем четверостишии нет, и не может быть никакой «насмешки», как было сказано в одном из комментариев. Весь катрен – и кондитерский цех, и старославянские архаизмы – горькая ирония, вкупе с самоиронией.
Жаль только, что высказано все это недостаточно внятно и отчетливо.

№19 «Я вернусь…»

«Я, конечно, умру, но совсем не исчезну…
Просто стану другой или даже «другим»,
Словно капля дождя, испарюсь и воскресну,
Разбужу этот мир новым криком своим!

Я, наверно, вернусь… Богом данный Мессия,
Даст мне выбрать страну, где хотела б я жить…
Что отвечу ему? Только в милой России,
Где над рощей березовой месяц дрожит.

Ангел мой, золотой, легкокрылый,
Возврати мою душу в тот край,
Где страдала она и так горько любила
Эту жизнь…этот ад…этот рай.»

Типичный образец сетевой околофилософской и околорелигиозной лирики, в котором смешаны в одну кучу и реинкарнация, и круговорот воды в природе, и Мессия, и любовь к Родине, и легкокрылый ангел, и, конечно же, душа. Причем, как водится, душа страдающая (страдание, в подобных стихах, совершенно обязательный элемент). Вы уж извините меня, милая Автор, но… – винегрет-с.

И еще одно стихотворение я отнесу (на время) к этой группе стихов, поскольку в нем имеет место христианская атрибутика – руины безмолвного собора с крестами, слепящими новой позолотой (и руины, и кресты, судя по тексту – в одном и том же прошлом), а кроме того упоминается библейский праведник (до поры до времени) Лот, спасенный из приговоренного к уничтожению Содома.

№6 «Сирень»

«Вновь город детства слышится, маня.
Наверно, чтоб от будущего дальше.
И, пряча стыд, шепчу я: «Дай же, дай же
ещё глоток весеннего огня.
Сирень верни, что щедро так цвела
вокруг руин безмолвного собора,
и вдоль глухого, чёрного забора,
и пахла мёдом».
Юность позвала.
И я ушёл за будущим – другим.
Душа осталась, и поныне в прошлом,
где над сиренью облака и просинь,
и льётся небо воздухом тугим.
А над собором, вечное храня,
кресты слепят ожившей позолотой,
а на иконах Бог спасает Лота.
Но почему-то Он не спас меня.
И по весне, когда зовут опять,
пугая сердце, заросли сирени,
я из-за моря напрягаю зренье,
чтобы себя увидеть и понять.»

Собственно говоря, мне хотелось отнести это стихотворение к следующей группе стихов, которую я назвал «Заморские страдания», или «Невозвращения», но пусть оно станет чем-то вроде перевалочного пункта к остальным, в которых лиргероины и лиргероини находятся «за морями», вдали от городов детства, которые видятся во сне и «слышатся, маня». И ведь, действительно, это весьма и весьма «сентиментально-страдательное» стихотворение, уважаемые Дамы и Господа. Вот ушел лирический герой за другим будущим из города детства, а душа-то его (опять душа!) осталась там – в прошлом. И вот глядит-то он теперь из-за моря (из зарубежья, наверное, если применять принцип укрупнения конфликта), глядит, напрягая зрение, и пытается-то он ее (душу свою) увидеть, чтобы понять себя, и шепчет-то он что-то невнятное про весенний огонь, и сетует-то он, обращаясь к Всевышнему, и пеняет ему: «Что же ты, Господи, не спас меня, не вывел из моих теперешних Содома и Гоморры, как спас, в свое время, Лота?». И что весьма существенно – состояние это накатывает на героя регулярно, но непременно по весне, причем, именно во время цветения «пугающей сердце» сирени. Такая вот, знаете ли, закономерность.
Когда я читаю подобную сентиментальную ностальгическую лирику, я думаю: «Вот, если бы я занимался классификацией, то выделил бы целое отдельное направление «Стихи и песни русской эмиграции», причем, обязательно разделил бы его, как минимум, на три части соответствующие ее (эмиграции) исторически сложившимся «волнам». Дело в том, что люди, эмигрировавшие из России в разное время, были поставлены жизнью в совершенно разные условия, определяемые как экономической ситуацией, так и политической конъюнктурой. И причины эмиграции были разными. И ощущали они свой отрыв от Родины совершенно по-разному. Одно дело – осознавать безвозвратность потери, как это было с Вертинским, Петром Лещенко, Галичем (впрочем, об этом будет в обзоре чуть ниже), совсем другое – писать о ностальгии и невозможности возвращения, зная, что сегодня ты можешь в любой момент пополнить ряды реэмигрантов или просто слетать в прошлую жизнь на побывку.

№10 «Очередь»

«От звонка до звонка дочери
Длинной будет минут очередь…

Отбивая недугов вторжение,
Помолюсь за её возвращение,
Ненадолго, пускай на недельку…
Путь не близок, цена не копейка,
Разметала семью судьбинушка,
Унесла за моря кровинушку,
Не дала мою внучку пестовать…
Мне б увидеть её невестою!
Мне б увидеть ходячим внука!
Бог – спаси! Помоги — наука
(там, за морем, она в почёте
и вложения на учёте…)!
Всё молюсь я за них да плачу…
Для кого я так горблюсь на даче?
Для кого заготовки впрок?
Урожай мой хорош! А итог?

За надеждой моя очередь
От звонка до звонка дочери…»


Я верю этому очень простому стихотворению. И верил бы еще больше, если бы оно было написано еще проще. Его бы малость подредактировать – получились бы очень хорошие стихи-причитание. И мне нисколько не мешают в нем ни «судьбинушка», ни «кровинушка». С внуком – да. Надо бы изыскать возможность и вставить в стихи что-то уточняющее, подчеркивающее сам факт болезни, чтобы у читателей не возникало сомнений. Это ничего, если стихи станут на пару строчек длиннее. А вот что мешает моему восприятию – так это некоторые слишком, на мой взгляд, сложные для лирической героини лексические построения. Например, строка «Отбивая недугов вторжение…» чересчур заумно вывернута, поэтому плохо увязывается и согласуется со следующей: «…Помолюсь за ее возвращение». Да и сама «рамочка», в которую «вставлены остальные стихи, кажется мне несколько искусственной. А ведь это тот самый случай, когда действительно «чем проще, тем лучше».

№7 «Обещание»

…словами не восполнить мир,
ни город и ни переулок,
где утро с запахом просвир
и неизменно свежих булок;
рябина смотрится в окно
как в зеркало зимой и летом;
в бульоне мясо, а не «Кnorr»,
и «Труд» – центральная газета;
на кружеве салфетки слон
с семейкой (одного разбила!);
на этажерке патефон;
лавандой пахнущее мыло;
тюль – белым парусом во двор,
соседствующий с богадельней;
…Мне рассказали – до сих пор
летают птицы над котельной;
закрыта школа номер два;
поминки справили соседу.
В мой город едут поезда.
Он ждет меня, а я не еду.
Из-за несказочных морей,
где я счастливее не стала,
смотрю на стайку снегирей
и снеговое покрывало;
лед на реке апрелем вспорот;
щенок потявкивает куцый.
…Но почему-то в этот город
не получается вернуться.

Хорошие стихи. Сдержанные, несмотря на внутренний драматизм. Реалистичные и образные. Без сентиментальных красивостей, которые я так не люблю.
Не знаю, возможно, я неправ, но мне кажется, автору стоит подумать над первыми двумя строчками. Что-то в них не в порядке с частицами «НИ» и «НЕ». Тут ведь возможны два варианта – либо «не восполнить ни то, ни другое, ни третье», либо «не восполнить мир, в котором уже нет ни того, ни другого». Впрочем, я не настаиваю.

№22 «Невозвращенцы…»

«Невозвращенец Иосиф Бродский.
Чем же Вам Родина не мила?
Вас ли заждался Васильевский остров?
Или там ветры царапают остро?
А над Венецией — тишина…

Александр Аркадьевич… Видный мужчина!
Зачем променяли успех на изгнание?
А как начинали – вальяжно, красиво!
Зачем Вы запели в угаре спесивом,
И душу свою раньше срока изранили?!

А Вы, утончённый Андрей Тарковский?
Непризнанным мэтром себя возомнили?
И Вам захотелось свободы и творчества,
Элитными фильмами публику потчевать…
Тревожно Вам спится в холодной могиле?
…
Российской культуры творцы и пророки…
При жизни — изгои.
Домой возвращаются небом высоким.
Как птицы весною.
Свободные духом, провидцы и мэтры…
И жалко державу,
Которая щедро одарит посмертно -
Присвоит их славу…»

Основная проблема этого стихотворения – автор попытался сесть на два стула сразу и, в результате оказался на полу между ними. Поясняю: я, конечно, могу догадаться, что высказывания в адрес талантливейших «невозвращенцев» и финальные строки, выражающие главную мысль стихотворения и его гражданский пафос, принадлежат разным людям, но в предложенном автором графическом решении понять это довольно сложно, хотя они и отделены друг от друга троеточием и пробелом. И для того, чтобы отделить их друг от друга окончательно, продемонстрировав нам того самого «среднего достаточно образованного обывателя», о котором писала Ольга, а еще лучше – обывателЕЙ, совершенно необходимо оформить первые три строфы, как прямую речь (где-то, помнится, я уже об этом писал). Чем – кавычками или тире – дело автора.
Хотя, вполне возможно, даже этого окажется недостаточно. И я, на месте автора, подумал бы о возможности включения в стихи еще каких-то достаточно жестких предваряющих строчек, возможно, даже в виде целой строфы. Тогда бы они очень четко были увязаны с финалом. Впрочем, это уже вопрос композиционного решения. И, разумеется, не мое дело.

На этом я заканчиваю первую часть обзора. Ждите продолжения, в котором будут «Хождение в народ», «Дела семейные», «Песни русские и нерусские», ну, и все остальное.

* * *

Предваряя, чтобы не писать отдельный пост.

Георгий, если Вы полагаете, что я грубо нападаю персонально на Вас, на Ваши стихи или на стихи «автора Ваших стихов», как Вы изволили выразиться, – это глубочайшее заблуждение, продиктованное, видимо, несколько завышенной самооценкой. Мне совершенно «бара бир», как говорят в Средней Азии, чьи стихи я комментирую. Я оцениваю не автора, а исключительно текст. И если сейчас, после длительного общения, я уже могу по «почерку» определить авторство примерно половины конкурсных стихов, то в Вашем «почерке» я пока еще не разобрался. Ну, а к тем, кого я узнаЮ, претензий у меня, чаще всего, значительно больше, и выражаю я их значительно жестче и ехиднее. А здесь – ну, что вы!... разве это грубо? Это еще, я бы сказал, весьма нежно и ласково, поскольку помимо «прямой речи» я мог бы предъявить «автору Ваших стихов» довольно много претензий и по версификации. Просто ловить «блох и тараканов» мне неинтересно. Пусть этим занимаются активно комментирующие коллеги. А я, обычно, больше про смысл. Попутно, о «чинушах и плутократах». Если речь исключительно о них – вот бы Ваше стихотворение лет, этак …дцать назад. В те печально-благословенные времена. Тогда это было бы актуально. А сегодня – и страна другая, и «чинуши с плутократами» другие, и высказывания их, соответствуют реалиям времени. Мимикрируют-с. Так что, нынче стихи Ваши, увы, – всего лишь, холостой выстрел в прошлое.

Светочка! К чему воевать? Вы же прекрасно знаете, что я, как Кержаков в футболе: «Бил, бью и буду бить», поскольку считаю, что бытующее в сети выражение «доброжелательная и конструктивная критика» – бред сивой кобылы. Кому-то, дай Бог, это пойдет на пользу, ну, а шибко обидчивых, ранимых и упертых я периодически предупреждаю: ни в коем случае не нужно читать мои комментарии. Осторожничать, дабы кого-то ненароком не обидеть, я не хочу, не умею и не считаю нужным. Да и дискутировать, доказывая что-то, кому бы то ни было, не в моих правилах. Как говорится, «не любо, не слухай». Так что, и поддержка моральная мне, вроде бы, ни к чему. А что до Скоренко – тот факт, что я привел какие-то его высказывания в качестве примера, вовсе не означает, что он для меня непререкаемый авторитет. Просто понравились они мне. Сочные. Да и учебник его написан гораздо профессиональнее других, которых в сети несколько. Что-то полезное для себя, думаю, любой сетевой автор найти в нем сможет.

Ну, да ладно. Перехожу к другим текстам. Запаздываю, как обычно, но честно обещаю, для «чистоты эксперимента», не заглядывать на другие страницы, чтобы, ненароком, не узнать авторство. Впрочем, свои баллы я уже раздал, так что это ничего не изменит. Итак…

ХОЖДЕНИЕ В НАРОД

Ровно 150 лет назад – в 1861 году – революционер-надомник А. И. Герцен ударил в свой «Колокол» и провозгласил знаменитый лозунг: «В народ!». И вся демократически настроенная интеллигенция, напялив на себя посконные рубахи, армяки, панёвы и сарафаны, ринулась в деревню. Просвещать. А вслед за ними, туда же рванули и литераторы. Основная масса – в мыслях своих, излагаемых на бумаге, а кое-кто – и впрямь – всерьез и надолго. Ну, а когда первая смычка города и деревни произошла, начался обратный процесс – просвещенное население валом повалило из деревни в город, а с ними потянулись и местные литераторы-самородки, привнеся в отечественную литературу так не достающий ей кондовый народный колорит.
Впрочем, дворянские и прочие «хождения в народ» случались и раньше, до Герцена. Да и «крестьянская» тематика была в моде всегда (в основном, пасторального толка). Просто 150 лет – своего рода юбилей. А поэтов-«деревенщиков», пишущих свои пейзанские опусы, сидя за ПК в городских квартирах, и нынче – пруд пруди.
Замечательные пародии на «деревенскую» лирику писал Александр Иванов, очень нежно любивший подобную поэзию, дававшую ему массу материала для собственного творчества. К сожалению, я сейчас не помню дословно ни одну из них, а лезть в поисковик недосуг, но на нынешнем конкурсе есть одна совершенно замечательная работа, которую я, в отличие от других комментаторов, воспринявших ее всерьез, иначе как пародию, воспринять, при всем желании, не могу. Это, уважаемые Дамы и Господа…

№8 «Жажда»

«Я видел и плуг, и подводу.
И рос я в утробе избы;
и пил я с рождения воду,
не знавшую ржавой трубы.

И помню я с прошлого века,
и буду я помнить всегда,
что, как материнское млеко,
живою была та вода.

Недаром, душа моя рвётся
туда, где бессменно,весь год,
живёт журавель у колодца
и воду ведром раздаёт,

откуда, как многих, однажды
забрал меня город — тиран.
И стал утолителем жажды
моей сантехнический кран…

Давно, в горожанской обнове,
живу я в районе общаг
и жижу на хлорной основе
сквозь зубы цежу натощак,

цежу… на лицо ею брызжу…
О нет! я не дам до конца
размыть подозрительной жиже
здоровый румянец лица.

Расстанусь я с жизнью торопкой:
я завтра же в путь соберусь,
вернусь зарастающей тропкой
назад — в чистоводную Русь.

И мне не припомнят ухода
колодцы, ручьи, родники,
живую хранящие воду,
в верховьях великой реки!»

Браво, Автор! Разумеется, в том случае, если то, что Вы написали – пародия.
Если же я ошибаюсь, что со мной случается частенько, и Вы всю эту «развесистую клюкву» написали всерьез – примите, на память, мои вариации на Вашу тему.

ЖАЖДА

Я видел и плуг, и подводу
В утробе мамани-избы,
Козу неизвестной породы,
Гусей и несушек рябых,

Я видел лопату и вилы,
Во двор по нужде выходил,
Там псы деревенские выли…
Каким же счастливым я был!

Я рос неразрывно с народом.
Капусту я ел и щавель.
Не знавшую ржавчины воду
Давал мне, ведром, журавЕль,

Коза отдавала мне млеко,
А яйки давали куря.
В утробе я стал Человеком…
И вылез… Наверное зря.

Ведь сразу – жестоко и грубо –
Забрал меня город-тиран,
В мои пересохшие губы
Воткнул сантехнический кран,

И я – в горожанской обнове –
Постылую ем колбасу,
И жижу на хлорной основе
Из этого крана сосу.

Но завтра же, утречком ранним,
Моя чистоводная Русь,
Сбегу я, к хренам, от тирана!
Обратно в утробу вернусь.

№16 «Вернусь!..»

Нахлынут чувства будто дождь.
Их даже солнцем не излечишь…
Мне верить хочется: ты ждёшь,
Как я, желанной этой встречи…

Вернусь! Конечно же, вернусь,
Не блудной дочерью, надеюсь,
В твои места, родная Русь,
Где живы сказки Берендея…

Там, за условною чертой,
Меня узнаешь, полагаю,
В простой одежде городской
И без панёвы с пулагаем…

А мне бы, только не спеша,
Припасть к тебе и любоваться,
Эмоций душу не лишать,
Восторгов тихих и — оваций…

Венок из трав и нитку бус
Ещё не выспевшей рябины,
Надеть и ощутить искус
И чувство прелести , глубинно,

От единения со всем..
В слиянье временных пределов,
Как в детстве бегать по росе
Забытой, чтобы сердце пело…

Так умиляться ,так глазеть
На всё, что щедро встреча дарит,
Помочь шмелю и стрекозе,
Как всей иной и Божьей твари…

В дырявой лодке за веслом,
Когда потоком гонит к яру,
К причалу выгрести, назло
Грозе и громовым ударам…

И путь свой сызнова начать,
Набравшись силы и покоя,
Печали утопив печать
В озёрах светлых за Окою…»

Вот тут передо мной стоит довольно сложная задача. Ну, разумеется, автор узнаваем. И по «почерку», и по переизбытку эмоций и восторгов в стихах (по поводу оваций – воздержусь), и по твердой убежденности в своей правоте – убежденности, вызывающей лично у меня только восхищение. Это я по поводу комментариев к комментариям, в которых было высказано – в форме вопросов – очень много дельного. И если бы я продолжил эту серию вопросов – их набралось бы в два, а то и в три раза больше, потому что буквально к каждому четверостишию у меня есть стилистические претензии. Но… делать этого я не стану: боюсь получить гневную отповедь, а полемизировать, что-то доказывая, совершенно не хочется. Так это – озвучу парочку моментов в самом начале стихотворения, чтобы не быть голословным.
Если «родная Русь» должна Вас УЗНАТЬ, несмотря на то, что Вы в «одежде городской, и без паневы с пулагаем», значит, до того, как Вы покинули ее, она должна была обязательно вас в этой самой паневе с пулагаем увидеть. Именно Вас, а не Вашу бабушку в 1915 году. Панева, насколько я помню, это юбка, которую носили только замужние женщины. Не зря же ее называли «бабья кабала». Впрочем, я, конечно, могу допустить, что Вы в этом Берендеевом царстве сначала вышли замуж, надели паневу, и только после этого уехали в город. Но мне любопытно, к каким именно «местам» на теле «родной Руси», ждущей Вас с распростертыми объятиями, мечтаете Вы «неспешно» припасть (не понимаю, как можно припасть неспешно), любопытно, потому что полагаю (без всякого пулагая), что «родная Русь» – она не только в Берендеевом царстве, но и вокруг нас. Что до пулагая, раз уж я к нему прицепился, – сейчас я живу в Сарове, на границе Нижегородской области и Мордовии – в Мордовском заповеднике, где наш Федеральный Ядерный центр был спрятан, в свое время, от любопытных глаз. И представительницы местных народностей мокша и эрьзя надевают эти самые пулагаи по праздникам, потому что это, действительно поясное мордовское украшение. Но, уверяю Вас: ни о каких берендеях, ни о каком Берендеевом царстве они не имеют ни малейшего представления.
Ну, и, конечно, мне очень бы хотелось узнать: где же, все-таки, за Окою еще сохранилось (в наши-то времена дикого капитализма) сказочное Берендеево царство, в котором до сих пор не конопатят и не смолят лодки? Поют, наверное, все время да пляшут. Как у Островского.
Короче говоря, я склонен согласиться с прозвучавшим в одном из комментариев определением – ЛУБОК. Видимо я тоже… бесчувственный. Впрочем, лубок, как жанр, тоже имеет право на существование. Почистить бы.

№20 «Настроение»

«Хочется снова вернуться:
К сладкому чаю из блюдца,
Кошке на солнце ленивой,
Птице, парящей над нивой,
Августу, полному звезд,
Спинам парней в сенокос -
цвета латуни и меди,
Только они на том свете.
Кто ухитрился не спиться,
Строят дома за границей.
Да, и скажите, привычка -
Чтоб в туалете водичка,
Чистые ногти и ноги,
С новым асфальтом дороги…
Только без крика и шума,
Визга клаксон возле ЦУМа,
Вечно висящего смога,
Новых учений про Бога…
Вот настроенье – хоть вой:
Город еще не родной,
Хутор уже не родной…»

Еще одно стихотворение, в котором автор (или ее лирическая героиня) оказалась между двух стульев, но совсем по-другому – между городом и деревней, что гораздо более серьезно, поскольку ни там, ни там она не чувствует себя своей. Самая первая строчка –«Хочется снова вернуться…» – дает все основания предположить, что попытки возвращения и новые отъезды случались уже неоднократно. Очень точные и горькие последние строчки, чего, к сожалению, нельзя сказать обо всем стихотворении. Не стану уточнять – в комментариях уже сказано довольно много и, в основном, верно. Так что, у автора есть материал для размышления. Что до моего восприятия – судя по неспившимся парням, уехавшим строить дома за границей, речь в стихотворении о Молдавии. Любопытно: автор, когда пишет, думает по-русски или по-молдавски? Если по-молдавски – тогда становятся понятными стилистические корявости, отмеченные Евгением. Я полагаю, стихотворение нужно дорабатывать, «переведя» его на более чистый русский язык.

№5 «Дорожная»

«Ой да ночка вороная рукодельница!
Закружила сонный лес зимней мельницей,
Затянула пеленой и сбивается гнедой,
Только крепкое словцо лихо стелется!

Мечет матушка метель седовьялица,
Рвёт ретивые снега и ругается,
Пляшет в шали кружевной, да землице ледяной
Шьёт из белых лоскутов одеялице.

Эх не жалует мороз лютый батюшка,
Да считает на шинели заплатушки,
Но дорогою ночной греет думами о той,
Чья лучинка всё не гаснет в тёплой хатушке.

Ой да ночка вороная рукодельница!
Закружила сонный лес зимней мельницей,
Затянула пеленой и не спится молодой,
Что глядит в своё оконце, будто пленница.»

Стилизация? Ну, разумеется, стилизация. На мой взгляд, вполне себе приличная стилизация под русскую народную песню. К этому приличному тексту добавить бы приличную оригинальную музыку, написанную не менее приличным композитором-народником, ну, к примеру, Александром Костюком – и тогда ее вполне могла бы спеть очень даже приличная псевдонародная певица Надежда Кадышева, вместе со своим псевдорусским «Золотым кольцом». Но оригинальная мелодия нужна обязательно, потому что, не знаю, как у других, а у меня, например, при чтении этого текста, настырно и неотвязно звучит «Молодежная» Дунаевского на слова Лебедева-Кумача. Та, что из фильма «Волга-Волга». Помните?

«Вьется дымка золотая придорожная…
Ой ты, радость молодая, невозможная!
Точно небо, высока ты, точно море, широка ты,
Необъятная дорога молодежная!..»

Правда, у Дунаевского с Лебедевым-Кумачом там есть еще и припев, но, в данном случае, я слышу его просто как оркестровый проигрыш.
Что до «седовьялиц» – само по себе, слово это, как таковое, меня совершенно не смущает – оно может быть как диалектизмом, так и авторским неологизмом, на что автор имеет полное право. В русском языке есть слово «вьялица», имеющее множество синонимов, таких, как «метелица», «завируха», «вьюга» и т.д. Поэтому, при желании, можно представить себе большую матушку-метель, швыряющуюся маленькими седыми метелицами. Смущает другое: слово «вьялица» женского рода, поэтому в винительном падеже множественного числа должно оканчиваться на «ЦЫ». Нет, конечно, если это незнакомое мне слово рода среднего – тогда да, тогда – конечно, по аналогии с «одеяльцем» или «коленцем». Но мне как-то трудно представить себе, что «седовьялица» – оно (седовьялицЕ или седовьялицО)
Ну, а по поводу «матушек», «батюшек», «заплатушек» и прочих «ладушек» – я уже писал на каком-то из конкурсов: «Чтобы рифмовать «матушка – заплатушка», не нужно иметь ума палатушку».

Плавненько перехожу от этой песни к трем другим. Комментарии будут очень краткими.

№14 «В небо синее»

«В ледяном тумане исчезает пламя,
В ледяном тумане тонет человек.
Знаю, ты вернешься, птицей обернешься.
Будем рядом, милый, мы с тобой навек.

Выйду на крылечко. Где ж мое сердечко?
Выйду на крылечко. Рядом никого…
Знаю, ты далёко. Очень одиноко
Без тебя, любимый. Ой как нелегко…

Мало дней ли много – улети тревога.
Мало дней ли много – не твоя вина.
Знаю, с неба синего смотришь ты, красивый,
На меня, несчастную. Навсегда одна.»


То, что песня – читается сразу. Жалостная такая… песня. Про тр-р-рагическую любовь. Если есть мелодия – вполне можно петь после третьей. Ругать не буду, но и хвалить – тоже. Ничего нового для себя я в ней не услышал.

№3 «Чертополохи (песня)»

«История стремится к равновесию.
Зачем? Как будто нам и так неплохо!
Неторная тропа – сплошное месиво,
Плакун-трава свет Божий занавесила,
Задворки поросли чертополохом.

Не выйти, не пройти – с травой не справиться,
Дороги не ведут из околотка!
За тридевять земель моя красавица
Часами в ожидании пытается
Занять себя художественной штопкой.

Держусь, как за подмокшую соломинку,
За возвращенье в домик тот кирпичный:
Азалия в цвету на подоконнике,
На тумбочке фарфоровые слоники…
Как много значат старые привычки!

На бездорожье оправданья веские:
Распутица с утра и дебри ночью.
А в доме за льняными занавесками
Отнюдь не добродетелями женскими
Подол счастливой жизни оторочен.

История закончилась невесело.
Услышал я от местных пустобрёхов:
С другим моя зазноба заневестила!
Он поспешал к ней городами, весями,
Пока я душу рвал с чертополохом…»

А вот эта песня (так, во всяком случае, она позиционирована автором) мне понравилась Неоднозначная она. И за иронией, самоиронией, даже некоторым ерничеством вполне можно прочитать (если не вдаваться в ботанические подробности) и второй план – социальный: что важнее – общественное или личное? – и, при желании, даже третий – философский. Ну, а по поводу финальной строки и возможных вариантов ее исправления – могу, в шутку, предложить еще один вариант – самый, я бы сказал, радикальный:
«…Он поспешал к ней городами, весями,
А я – дурак – полол чертополохи».

PS. Отечу, что авторская чистка и правка пошла стихотворению на пользу.

«RETURN BLUES»

Лет 10 назад мне довелось ставить спектакль, музыкальное оформление которого было построено на блюзах, написанных композитором и саксофонистом Владимиром Раздобурдиным на стихи Ленгстона Хьюза в переводах Льва Гинзбурга. Эта работа – дань памяти замечательному негритянскому джазовому поэту – и не стихи, и не песня, и даже не блюз, хотя текст можно уложить и в шеститактовую и в восьмитактовую блюзовую форму. Это просто джазовая тема, в которой есть много личного.

Ну, и, пожалуй, сегодня я успею прокомментировать еще парочку стихотворений про «дела семейные». Так же кратко.

№15 «Я вернулся к жене»

«Было дело – сходил налево:
Показалось, что – королева!
Оказалась дурного нрава,
И вдобавок детей орава,
А готовит – вообще отрава!
Возвращаюсь к жене. Направо.»

Вместо комментария:

Я ушел от жены – налево.
Я вернулся к жене – направо.
И не надо пыхтеть от гнева!
Я – мужик! Я имею право!

Это хорошо, что лирический герой не забыл, где у него «право», а где «лево».

№21 «Сновидческое»

«Ты сегодня мне приснилась
в лепестках весенних бликов -
невесомая, струилась
отголоском птичьих криков.

Но уже горчили звуки,
искривлявшие пространство,
обещая холод скуки,
бытовуху, постоянство…

До чего же трудно было
С давней сказкою прощаться!
И к другой — дневной, постылой -
возвращаться…»

Неожиданный ход в раскрытии темы. Что сразу же привлекает. Что мешает – отсутствие НЕОЖИДАННОГО финала. Мало того, что финал ожидаем с самого начала, он еще и подготовлен заранее, причем, весьма подробно, вторым катреном. Тут уже, я бы сказал, проблемы композиции в драматургии. А сам драматургический ход хорош.

Ну, на сегодня всё. Остальное постараюсь завтра.

* * *

Последние комментарии к оставшимся стихам. Постараюсь, как можно более кратко. Тем более, и рассусоливать, вообще-то, нет необходимости.

№1 «Домой»

«Дорога льется сквозь меня
Под мерный рокот голубиный…
Нужна, заброшена, любима,
Привычна в сутолоке дня,

Усталый взгляд, негладкий лоб,
Не умолкающие звезды,
Зеленоватый мягкий воздух,
С перрона выпитый взахлеб.

От суеты до суеты
(Других не нужно и не встречу).
В один поток сольются речи,
Сойдутся дымные мосты.

Попутчик пресный как вода
И как вода необходимый…
Улыбчива и нелюдима,
Благословляю поезда –

Прохладный след просохших слез,
Волнистый свет небесных конниц.
В висках анапесты бессонниц
И амфибрахии колес.»

Стихотворение-состояние. Своего рода, образно-ассоциативный ряд, дающий читателю (мне, во всяком случае, точно) богатейший материал для ассоциаций собственных, а также – для «послемыслия».

№2 «Трамвай в прошлое»

«Я поселился здесь вторично,
из суеверия.
Обоев цвет, как дуб коричнев,
и пенье двери.»
Борис Пастернак

В трамвайных окнах проплывал
размеренно и отстранено
осенний город — парк, вокзал,
прохожие, дома, вороны
и параллели перспектив,
театр, афиши на фасаде,
и бронза лошадиных грив,
бульвары, строгие ограды…
Кирпичный дом. Я в доме этом
над гулкой глубиной двора,
когда то, молодым поэтом
под крышей жил. И по утрам,
ключ от мансарды помещая
в укромность пыли за карниз,
как в подземелье, долго вниз
спускался, выходя к трамваю.
Пересекая полотно
холодных параллельных линий,
я замечал её окно,
цветы и полки книг за ними.
И увлекаемый туда,
где осень властвует всецело,
в аллеях, парках и садах
блуждал покуда не темнело.
Круг, время, память. Циферблат
таким устроен не случайно.
Опять передо мною дальний
район. Как тридцать лет назад —
ее окно, подъезд, ступени,
давно забытые стихи…
Как нам становятся близки
года, по мере удаленья.

Замечательные, афористичные строки:
«…Как нам становятся близки
года, по мере удаленья».
Как это знакомо! И город – совершенно уверен – это мой родной город. Непроизвольно пытаюсь представить себе реальный трамвайный маршрут, определить номер трамвая – сегодняшнего и тридцатилетней давности, прекрасно понимая, что не смогу этого сделать: меняется и город, и трамвайные маршруты, исчезают трамвайные пути и появляются в совершенно других местах, а я так редко приезжаю туда, и так ненадолго… Меняется всё, но память избирательна, и в ней остается то, что невозможно изменить – остается главное. Говорят, жизнь, как и время, движется по спирали. Но, может, все же, она движется по кругу или, хотя бы, по ленте Мебиуса – и тогда, в конце концов, мы вернемся к тому, от чего когда-то ушли.

№4 «Возвращение»

Отправься в путешествие. Забудь
как выглядит нутро родного дома.
Доверься электричкам, стань ведомым
случайностью. Скорей отправься в путь.

Отправься в неизвестность, несмотря
на близких, на дожди, и расставаясь,
сливайся с временем и местом, зарастая
щетиной пожилого сентября.

Отправься в путь, и всей тоской насев
на двухколесный свой, крути педали,
не ради пресловутой светлой дали,
но ради удаления от всех.

Отправься в путь. И пусть нельзя сухим
остаться при дожде, при ветках хлестких,
но просто продолжай: считай полоски
разметки, про себя читай стихи

Ночуй в заброшенных домах. Костра
не разводи, ешь суп воспоминаний:
мешай сильнее лица с именами,
добавь щепотку боли, чтоб остра,

была похлебка, и в пути ни с кем
не заводи случайного знакомства.
От всей планеты запахнись, закройся –
никто не должен быть в твоей тоске.

Никто не должен быть в твоей тоске.
От всей планеты запахнись, закройся –
не заводи случайного знакомства.
Не в говори в пути ни с кем. Ни с кем.

Не заводи с людьми семьи, родства,
к чему все это – неизбежны зимы.
Пусть вкус твоей вертящийся резины
запомнит только мокрая листва.

Стань частью пейзажа. Стань рекой
такой же темной. Также отрешенно
смотря на мир из арки капюшона
моста, цени не берега – покой.

Цени покой, а также апогей
вокруг тебя царящего распада
не надо громких выкриков: «Не надо!» –
такому миру хватит просто «Эй».

Когда же долго проживешь в пути,
пойми, что не дорожными столбами,
но всплывшими в уме губами, лбами
на карте был отмечен твой пунктир.

Заплакав по своей семье во сне
не от утраты, но теперь уже счастья
решись на возвращенье. Возвращайся
сквозь самый первый мокрый снег.

Длинное, монотонное, как кручение педалей велосипеда, изобилующее противоречиями и повторами стихотворение. Но, как это ни странно, именно этот монотон и затягивает, заставляя, время от времени, возвращаться, чтобы перечитать ту или иную строку еще раз. При этом, складывается впечатление, что автор (или его лирический герой), уговоривает самого себя, давая самому себе эти противоречивые рекомендации. Потому что, если он обращается ко мне – читателю, то с какого, спрашивается, переляку я должен бросать все и, очертя голову, «доверяться электричкам»? И что это, вообще значит – «довериться электричкам»? – втащить в одну из них свой велосипед, ехать в тамбуре, Бог знает, куда, а потом сесть на этот свой велосипед и бесцельно двигаться на нем в неизвестном направлении, пытаясь слиться с природой? Или сразу же гнать свой велосипед вдогонку за какой-нибудь электричкой вдоль железнодорожного полотна? А может, это и не важно – на электричке, на велосипеде или, вообще пешком, лишь бы уйти? Впрочем, и автор-то, похоже, не очень хорошо понимает, а на фига ему все это нужно, поскольку причина такого его асоциального поведения в стихах так и не прозвучала. И даже слово «тоска» промелькнувшее несколько раз в стихотворении, ничего мне, ровным счетом, не объяснило, потому что непонятно, причина это или следствие. Короче говоря – «Я буду долго гнать велосипед, в глухих лесах его остановлю…». Правда, оговорюсь: про «девушку и букет» тут ничего не сказано.

№9 «Домой вернётся один из трёх»

«Розенстерн и Гильденкранц
(или как их там взаправду)
могут разложить пасьянс,
заложить сестру и брата.

Чайки реют за кормой,
волны злобно мечут пену,
а дальнейший путь домой
станет платой за измену.

Но, увы, один из трёх
на родную ступит почву.
Вот что значит лишний трёп
и проверенная почта!

Что ж ты смотришь, милый принц,
так недобро исподлобья –
не тебе за главный приз
будет свежее надгробье.

Принц, пройдохи не пройдут,
принц, иуды не воскреснут,
да и как их там зовут –
нам совсем не интересно.»

Это стихотворение привлекло мое внимание и получило от меня, как человека Театра, парочку баллов исключительно по причине обращения автора к нерасшифрованной до сих пор «гамлетовской теме». Правда, автор ничего нового, к сожалению, в нее не внес, с первых же строчек обрушившись на двух шекспировских персонажей с такими труднопроизносимыми фамилиями. Дескать, и вообще – какая разница, как их там звали. Не стоят, мол, они того, чтобы даже помнить их имена. Тенденция-с.
На съемках Козинцевым фильма «Гамлет», к примеру, все, начиная с самого Мастера, его окружения, техперсонала, и заканчивая самими исполнителями этих ролей – замечательными артистами Вадимом Медведевым и Игорем Дмитриевым – называли их не иначе, как Розенсранц и Гильденсранц.
Но вот ведь какая штука: у Шекспира нигде, ни в одной строчке не сказано, что Розенкранц и Гильденстерн – предатели. Это просто привычная, традиционная интерпретация пьесы, озвученная большинством критиков и реализованная большинством режиссеров, которым, чтобы обелить Гамлета-убийцу, необходимо предательство, как оправдывающий мотив. Но ведь, на самом-то деле, ни тот, ни другой об истинных намерениях Клавдия не знают, ровным счетом, ничего, и, как добрые друзья принца, который, по мнению общества, вот-вот чокнется окончательно, совершенно искренне хотят ему помочь. Это подозрительный Гамлет, как устрица, закрыл створки, не допуская к своей тайне никого. Ну, почему, спрашивается, они – добропорядочные граждане – должны сомневаться в словах короля, который искренне, как им кажется, печется о здоровье своего племянника, приемного сына и наследника? А тем более – быть с ним в сговоре. И содержание запечатанного письма Клавдия к своему английскому коллеге им, разумеется, неизвестно. Да и никакого "лишнего трепа" не было. Домыслы авторские. Это Гамлет прелюстрирует почту. Это Гамлет вместо своего имени вписывает в него их имена и вновь запечатывает письмо "случайно оказавшейся в кармане" малой печатью, хладнокровно отправляя бывших друзей на смерть. В этом еще одна трагическая ошибка принца. Кто-то, не помню кто, сказал: "Человек, убивший однажды, зашагает дальше по трупам". Вот и мыслитель-Гамлет, убив случайно Полония, зашагал по трупам к собственному концу.
Впрочем, я опять сел на своего «театрального конька». Пора, пожалуй, и умолкнуть.

№11 «Родное»

Воспоминания – как всплески
От вёсел лодки на реке.
Заштатный городок Алексин…
Знакомый с детства путь к Оке…

Знакомый запах, пыльный воздух,
Пустырь репейником зарос.
Поступков детских несерьёзность
Припоминается всерьёз.

Есть в человеческой природе,
Необъясняемый порой,
Порыв внезапный для ухода
На поиск точки отправной,

Где есть на камне у дороги
Твоя царапина – твой след,
Где быть охота босоногим
Спустя полсотни с гаком лет.

Свисают ветви над оградой
Даря прохладу в летний зной.
Старинный дом, где жил мой прадед,
Ещё жилой, ещё живой…

Волнуюсь до биенья пульса
Не подчинённого уму.
Алексин, здравствуй!
Я вернулся
К тебе, к истоку своему.

Лучшее, с моей точки зрения, стихотворение конкурса, в котором нет ничего лишнего, случайного, и каждое слово находится на своем месте. Вот ведь – та же Ока, то же весло, как и в прокомментированном мною в прошлом выпуске стихотворении, но насколько же здесь все сдержаннее, раздумчивее, несмотря на волнение «до биенья пульса не подчинённого уму», насколько содержательнее...
Очень понравились строчки:

«…Поступков детских несерьёзность
Припоминается всерьёз».

Спасибо, Автор!

№17 «Пройдена точка возврата»

«Я, скорее всего, не вернусь
В те места, где уютно и свято –
Мною пройдена точка возврата.
Сожаленье и светлая грусть…

Не вернусь… За ошибки – расплата,
Неотвязное чувство вины –
Задолжал… Рад, что мне не должны
Те, кто жизнью подарен когда-то.

Я стараюсь платить по долгам,
Тороплюсь, но дела мои плохи –
Должен многим, а выплаты – крохи…
Вспять дорога трудна и долга.

Подрастрачены силы и средства,
Да и норов, что делать, не тот…
Но надеюсь, что мне повезёт
Возвратиться в далёкое Детство».

Как я уже отметил в первом выпуске обзора, это единственное стихотворение, в котором речь идет о возвращении «долгов», которых ох, как много накапливаем мы за длинную-длинную жизнь. И это замечательно. И автор здесь, как и в ряде других случаев, узнаваем, что замечательно тоже – значит, у автора есть свой, отличный от других «почерк». Заостряю на этом внимание, потому что, зная авторскую дотошность, уверен: за то время, что стихи провисели на конкурсной странице, он уже и сам обнаружил в тексте моменты, нуждающиеся в доработке, и непременно постарается эти недостатки исправить. Просто не было, наверное, у автора времени, и стихи не успели «отлежаться», прежде чем были отправлены на конкурс.

№18 «Ремонт «крыши»

«Весел восток, солнце на святцах –
Вижу и восприемлю.
Утро обходит с востока нас, братцы,
Гулко ступая на Землю.

И у меня, как у Ваньки в Париже,
Зреет в душе подозренье,
Что я могу ремонтировать крыши
С помощью лишь вдохновенья.

Пусть у ремонтника грубые чувства,
Но жизнь, ровняя по краю –
Он целый день на вершине искусства,
Как я подозреваю.

В нем прорастет, притяженью не внемля,
Новых дерзаний завязь.
Трудно спускаться обратно на Землю, –
Трудно, но я возвращаюсь.

И возвращаюсь, как принижаюсь, –
Как уменьшаюсь в размере,
Даже свободно теперь помещаюсь
В теле.

Осень багряная ходит за дверью,
В солнечной паутине.
Стоит ли плакаться ей про потерю,
В мире с приставкой «мини»?

Знаю, никто меня здесь не встретит
И не заметит ухода,
Словно бы я, заблудившись в лете,
Вышел с черного хода.

Вновь на окне распускается кактус,
На острие момента.
Я возвращаюсь в прежний свой статус –
Грубого интеллигента.

Отблеск заката ложится на святцы,
Словно платок на плечи.
Утро обходит с востока нас, братцы,
И превращается в Вечер.»

Не буду долго распространяться. Скажу просто: мне было интересно следить за движением иронической мысли автора.

Ну, вот, пожалуй, и всё. Всего вам доброго, уважаемые Дамы и Господа.

© Владимир Безладнов, 2011 г. Саров.

Покоряясь силе ветра,
Основательно раздета,
Бьется ветка, бьется ветка,
Бьется в твердь стеклопакета.
Этот жест сильнее слова,
Выдан он орехом грецким –
Бьется ветка, путник словно,
Хочет в дом, чтоб обогреться…

МЕЖДУ ПРОЧИМ… (по поводу конкурса «Приятного аппетита» на WWW. Svetkidoma.net)

Добрый день, уважаемые Дамы и Господа!

Вы уж меня, ради Бога, извините. То, что я сейчас пишу никоим образом нельзя назвать «обзором», да и в намерения мои вообще не входило этот самый «обзор» писать. Но, вот, написалась как-то сама собой пародия на одно из конкурсных стихотворений, и, чтобы ее куда-то приспособить, я попробую поделиться с вами кое-какими своими соображениями как по поводу именно этого конкурса, так и по поводу проекта вообще, потому что мне он симпатичен (я имею в виду проект) и, следовательно, судьба его не совсем безразлична. Не хотел, и не хочу никого обидеть, а уж, в особенности – хозяйку этого форума, которая крутится, как белка в колесе (поражаюсь ее энергии и способности везде и во всем успевать). И, тем не менее…

Когда-то (довольно давно) замечательный американский драматург Нил Саймон написал блестящую, искрометную комедию «Последний пылкий влюбленный». Так вот, героя этой своей пьесы – пятидесятилетнего владельца рыбного ресторана – автор выписал не только романтиком, он сделал его «поэтом»! Ну, а поскольку проблемы общепита занимали, практически полностью, его жизненное время и пространство, своим поэтическим способностям герой нашел вполне практичное применение. Стихи были вывешены плакатами на стенах, стихи были на уличных рекламных щитах, даже меню в его ресторане – и то было написано в стихах. Не могу удержаться – предлагаю вашему вниманию несколько образчиков его поэтического творчества:

1.
«Тот не знает в мире чуда,
Кто не ел из рыбы блюда!»;

2.
«Красивый сиг. Разинешь рот –
В тот миг, сам сиг и сиганет!»;

3.
«Балык. Ты положишь его на язык,
И оба растают – язык и балык!»;

4.
«Кто не ел трески –
Тот исполнен тоски.
Кто откушал треску –
Тот забудет тоску!»;

5.
«Осетрина, осетрина –
Примадонна среди рыб:
Заливная, паровая,
И на вертеле, пылая…
Масло, перец, лук-порей –
Закажите поскорей!».

К чему это я? Да просто, прочитав месяца полтора назад название конкурса, я пришел в тихий ужас: «Бог мой!.. – подумалось мне в этот драматический момент, – неужели за два года существования конкурса все возможные темы уже исчерпаны, и, кроме как про утехи желудочно-кишечного тракта, больше и писать-то не о чем? Кому и зачем нужна она – поэтизация чревоугодия?».

И ведь действительно: куда ни глянь, куда ни плюнь – в любой газете, в любом журнале, в любом СМИ, даже в каждой из наших пяти задрипанных саровских газетенок – везде, где только можно, непременно существует рубрика, в которой читателю предлагаются всевозможные кулинарные рецепты, а рядом – для тех, кто от этих рецептов уже успел растолстеть – рецептура всевозможных диет для похудения.

Как-то однажды решил отключиться от повседневных забот, присел в кресло – посмотреть телевизор… Включаю первый канал – а там Ваня Ургант – наш главный сегодняшний телевизионный трепач – сыплет, со смаком, своими глупыми остротами в кулинарной программе «Смак». Включаю НТВ – главный московский Дед Мороз (прекрасный артист Назаров) выступает в роли рефери в «Кулинарном поединке» между профессиональным поваром и какой-то свежесфабрикованной поп-звездой. Переключаюсь на РЕН-ТV – там «Званый ужин». Включаю «Домашний» – «Что мы знаем о еде». Ну, думаю, уж на «Культуре»-то этого, наверняка, не будет… ан, нет… и там – «Сила злаков. Еда на все времена»…
Да что ж это такое, уважаемые Дамы и Господа?! Неужели мы уже стали так замечательно жить, что у нас никаких проблем и забот не осталось, кроме как красиво и вкусно наполнить свой желудок блюдами из форели со спаржей и телячьей вырезки в винном соусе?

Если верить статистике – бОльшую часть телезрителей, количество которых определяет рейтинг той или иной передачи, составляют те, кто бОльшую часть своего времени проводят дома – то есть, пенсионеры. На втором месте – дети, на третьем – те, кто вкалывает от звонка до звонка, и выбрасывает, включив, приходя домой, телевизор, любые мысли о производстве. Людям деловым, ворочающим большими деньгами и способным позволить себе любые рестораны и деликатесы, смотреть телевизор просто-напросто некогда. Однако эфир забит кулинарными шоу, вкупе с программами, в которых, не прилагая особых усилий, можно, якобы, ответив на случайные тестовые вопросы, заработать уйму бешеных денег. Что это? Мода? Происки продовольственного лобби? Государственная политика? Соцзаказ, призванный отуплять и огламуривать население, отвлекая его от действительно серьезных сегодняшних проблем? Для телевизионщиков – понятно: рынок. Спрос рождает предложение. Люди же смотрят! И им это нравится! Наверное, бабусям, всей пенсии которых едва-едва хватило бы на приобретение одного единственного предлагаемого набора продуктов, просто приятно, жуя самую дешевую жесткую рыбешку по имени «путассу», представлять себе, что это форель. Помните притчу о нищем с лепешкой, которую он держит над казаном, чайханщике, требующем плату за запах, и о Ходже Насреддине, звенящем у него над ухом монетами? Вот то-то и оно!

Я – человек среднего достатка, даже скорее – ниже среднего, и весь этот телевизионный кулинарный шабаш воспринимаю, как откровенное издевательство. Мне – художнику – больно, когда я вижу, как муж всенародно любимой Любы Полищук – прекрасный художник, вместе с дочерью – тоже, кстати, неплохой актрисой, обучает телезрителей кулинарным тонкостям. Мне – режиссеру – стыдно, когда на экране, в роли ведущей другой передачи, появляется последняя из жен Андрона Кончаловского, заметьте – тоже актриса. Нет, я понимаю – и им «кушать хочется», причем, кушать хорошо… Но мне от этого не легче.

К чему я про телевизор? Да к тому, что кто-то же пишет для всех этих передач сценарии, придумывая плоские шутки и гэгги, чтоб веселее было. Впрочем, сценаристам тоже… «кушать хочется».

Ну, а мы-то с вами, уважаемые дамы и господа? Нам-то все это на фига? Неужели мы, и в самом деле, пишучи кулинарные стихи, испытываем подлинное вдохновение? Или нам все равно, о чем писать, лишь бы писать?

Барри Кэшмен – наивный и трогательный герой Саймоновской пьесы – писал свои «рыбные» стихи для того, чтобы сделать пребывание гостей в своем ресторане более праздничным. И у Державина, и у Вознесенского, цитаты из чьих произведений нам так любезно предложил уважаемый Сергей Смирнов, как и у многих других замечательных русских литераторов, описание радостей стола и застолья отнюдь не самоцельно. Оно служит средством (приспособлением, если использовать театральную терминологию) для того, чтобы на этом фоне наиболее ярко и выпукло выразить какую-то другую, более важную авторскую мысль. И существовать самостоятельно эти цитаты, вынутые из весьма объемистого контекста, просто не могут. Я не говорю о баснях. Это совсем другой – сатирический жанр. Но и там басенный гротеск – лишь подготовка к басенной морали.

А теперь давайте подумаем, уважаемые дамы и господа: а будут ли иметь самостоятельную литературно-художественную ценность эти ваши конкурсные работы, если их от этого самого конкурса отвязать и пустить, по отдельности, в самостоятельное плавание? И если будут, то какую? Впрочем, вполне возможно, конкурс для вас – это всего лишь игра, состязание в версификации, и конкурсные стихи – всего лишь упражнения по стихосложению, тренировка, так сказать, поэтического пера для создания будущих шедевров. Но как же тогда быть со сборниками, состоящими из лучших конкурсных стихов. Пытаюсь себе представить: книжный магазин; на прилавке «Серебряный сборник» за 2008 год; подходит покупатель, берет книжку, перелистывает первые десять страниц, а там – только еда, еда, еда… под разными соусами. Жутковато, знаете ли, уважаемые Дамы и Господа. Конкурс-то ведь первый в нынешнем году. И именно им сборник будет открываться. Так что мой совет редакторам сборника: вы уж там потом… как-нибудь нарушьте хронологию… и всю эту гастрономию вставьте куда-нибудь в середину. Потому что именно первые несколько страниц обычно вызывают или интерес, или отторжение.

Ну, а теперь, чтобы не быть голословным, чуть-чуть прокомментирую парочку стихотворений, занявших в конкурсе, соответственно, первое и второе места.

Эндрю Агарков

ОФИЦИАНТ

Добрый вечер, Мари! Столик ждет. У окна, как всегда.
Вы всё также прекрасны, и это не просто дежурный
комплимент. Вы сегодня особенны! Да.
Он вернулся? Наверное, ночь будет бурной!

Ах, простите меня! Я бестактен! Я помню - «Шабли»?!
Неужели без устриц? Для храбрости – я понимаю.
Ей значительно лучше, спасибо. А Вы бы могли
навестить ее?.. Вы ведь подруги – я знаю.

Франсуа, Боже мой! Как я рад! Где же ты пропадал?
Неужели нашел, где ягненка готовят вкуснее?
Был в Италии? С Люси? Но дома ведь будет скандал?!
Я - могила, поверь. Да тебе, старина, и виднее.

А у нас все по-прежнему. Скоро уже тридцать лет,
как приходишь сюда, и всегда впопыхах, торопливо…
А Жаклин передать попросила горячий привет.
Приболела немного, но также мила и красива.

Падре, здравствуйте! Окунь уж пойман и ждёт.
Вы точны, как часы. Как здоровье и все ли в порядке?
Пудинг нынче удался! А как поживает приход?
Да, конечно, молюсь. Видно, скоро пойдет на поправку…

Хоть мгновенье побыть одному - здесь, за ширмой, в тиши.
И предательский ком где-то в горле опять выжимает
неуместную влагу из глаз. Отдышись, не спеши.
Ведь врачи ошибаются, правда, такое бывает?!

Что сказал мне он утром сегодня? Какой-то лейкоз…
Все твердил, что осталось ей, максимум две-три недели…
Шарлатан, а не доктор! Его бы в конюшню, навоз
убирать!!! А он держит бедняжку в постели!

Ах, мой бедный воробушек.. как же ты… что же ты так?!
Что же я, старый дурень!.. Одна, в этом проклятом месте!
У меня к тебе, Господи, просьба… нет – сущий пустяк:
нам пожить бы еще… ну хотя б пару годиков… вместе…

Не впервой мне тягаться с судьбой, ей тебя не отдам!
Ведь не вечер еще, заведения двери открыты.
Эй, Морис, что ж ты медлишь, дружище! «Шабли» для мадам!
Отдыхайте, друзья, и приятного вам аппетита.

Рецепт написания подобного шедевра очень прост. Берется любая мЫлодраматическая ситуация (желательно, со смертельным или, хотя бы, потенциально смертельным исходом, в духе братьев Гонкур или Дюма-сына), обрамляется атрибутикой, соответствующей конкурсной теме, причем, атрибутикой – непременно богемно-гламурно-тусовочной… рублевско-куршавельского разлива, так сказать, и – если ты умеешь достаточно уверенно версифицировать – нетленный опус готов.

Итак, что, в данном случае мы имеем с гуся? Умирающую подругу (или жену, сие нам неизвестно) лирического героя, который, несмотря на моральные страдания и боль, вынужден, с улыбкой на лице, исполнять свои служебные обязанности. Тема конкурса – «Приятного аппетита». Отсюда, герой – официант. Ресторан, судя по названиям блюд и вин, от которых у читателя слюнки должны течь, – самого, что ни на есть, высшего разряда. Публика самая разнообразная, но среда – самая, что ни на есть тусовочная: все друг друга знают. И друг о друге знают все, вплоть до нижнего белья. Более того: дамы полусвета, Мари и Люся (судя по ударению, «…Был в Италии? С ЛЮси? Но дома ведь будет скандал?!..», Люся явно российского происхождения)… да, так вот эти кокотки, питающиеся устрицами и «Шабли», в отличие от наших, российских, стоящих на Тверской, оказывается, еще и подруги несчастной умирающей. Впрочем, мне подумалось, что и Мария Кюри была ее подругой. Иначе, как бы бедняжка Жаклин заболела лейкемией? (У Гонкуров и Дюма-сына, помнится, героини умирали от чахотки, но сегодня туберкулез в Европе уже побежден). Короче говоря – конкурсные требования выполнены, атрибутика – самая, что ни на есть, «гламурная», трррагедия – налицо, чего еще сегодняшнему читатель надо?!
Если бы темой конкурса была, к примеру, авиация – трагическая коллизия осталась бы прежней, только героиня должна стать всем известной знаменитостью, а лирический герой мог бы стать, к примеру, пилотом рейса «Париж-Нью-Йорк» или, на худой конец, авиадиспетчером. Представляете, какие напряженные стихи можно было бы написать об этом. Ведь в его руках оказались бы жизни сотен пассажиров.

Я не знаю, какой будет тема следующего конкурса. Вдруг, этой темой станет… ну, скажем, Африка. Готов сходу предложить замечательную, свеженькую, с пылу, с жару, сюжетную коллизию. Синопсис отдаю даром, даже без всякого «спасибо».
Представьте себе: голливудская суперзвезда, зарабатывающая на каждом фильме по двадцать миллионов, отправляется, наподобие Анджолины Джоли, посланцем доброй воли в одну из африканских стран. Усыновив, попутно, в республике Чунга-Чанга африканского ребенка, она уже, было, собирается домой, на съемки очередного восемьсотсемидесятипятисерийного телеромана, как, вдруг, обнаруживает, что, общаясь с многочисленными родителями мальчика, совершенно случайно подхватила проказу. Контракт уже подписан. Отступать некуда. Неустойка – гигантская. И героиня принимает единственно правильное решение: она создает фонд помощи больным лепрой, переводит в него все свое состояние, объявляет себя погибшей и навсегда остается с прокаженным племенем, где, до самой смерти, одного за другим, рожает собственных черно-белых «проказников».
Убежден: если, при этом, достаточно образно описать танцы прокаженных (с там-тамами и маракасами), реку Лимпопо (с крокодилами), а также – упомянуть водопад Виктория и заповедник Серенгети – первое место в конкурсе будет гарантировано.

Никита Брагин

ФУГУ

С тобой на пару, Минамото-сан,
Я с радостью зайду в сию харчевню
Полакомиться редкостным и древним
Обедом. Ритуал исполню сам.
Последовав подсказке деликатной,
Как подобает, палочки возьму,
И наши годы, вопреки всему,
Поворотятся на круги, обратно
В далёкий мир, где лезвие меча
Острее, чем сегодняшний васаби,
Где слиток слова, словно царь во славе,
Рождается, сияя и звуча.

Аккорды моря – в теплоте руки!
Вкушая ломтик сей заветной рыбы,
Я думаю о лучшем, что могли бы
Сказать друг другу… Наши языки
Так непохожи, но владеет ими
Один пронзительный и тонкий вкус!
Любовь и смерть соткали в нем союз
Укором струн и нежностью сашими.
Теперь поговорим накоротке.
Что наша жизнь? Недолгое застолье
Меж первым криком и последней болью,
Один глоток горячего сакэ.

Но сказано – мы то, что мы едим.
Огонь цветка, и солнечная риза
На глади моря, и дыханье бриза,
Несущего земли заветной дым –
Все четверо стихий в одной квадриге,
И на одном ликующем пиру!
Но, если этой ночью я умру,
Да не забудется стихия книги!
Поэзия – единственный ответ
Векам и хаосу. Сложи мне танка,
Прекрасную, как рыба-серебрянка,
А я сейчас прочту тебе сонет.

Любовью наслаждение поправ,
Я отдаю с решимостью солдата
Всю роскошь цвета, вкуса, аромата,
Всё волшебство дурманов и отрав

За тёплое дыхание дубрав,
Где льётся соловьиная соната,
За нежность уходящего заката,
И милую росу уснувших трав,

За вольность духа, за полёт созвучий,
Изменчивых, как в небе облака,
Мгновенных, как огонь звезды падучей!

За то, что жизнь горька и глубока,
Но тает на губах счастливый случай
Крупинкой хлеба, каплей молока.

Не стану спорить с комментариями членов жюри: в стихотворении, действительно, есть очень хорошие, даже замечательные строчки. Но... это только строчки. Ни композиционно, ни содержательно, ни по событийному ряду, ни своей незавершенностью – оно меня лично не устраивает. Оно, увы... – кажется, нашел подходящее определение – НЕВНЯТНО. Анализировать и разбирать подробно, к сожалению, нет времени. Думаю, мы, со временем, пообщаемся с автором приватно, а вашему вниманию предлагаю ту самую пародию, которая и послужила поводом для написания этого моего текста:

ФИГА ПРО ФУГУ

Поэт однажды написал сонет
И, радостный, пришел с японским другом
В «сию харчевню», чтоб откушать фугу,
Вкусней которой в целом мире нет.
Исполнил, по подсказке, ритуал,
Намазал фугу пастою васаби,
Изящно пояс кимоно ослабил…
А так как был он интеллектуал
И слов японских знал довольно много,
Саке хлебнув, поговорить за жизнь
Японскому собрату предложил,
Затекшую почесывая ногу:

«Скажи мне, друг мой – мудрый Мимомото:
Вот, говорят – мы то, что мы едим.
Давай-ка философски поглядим
На это утверждение. Вот что ты
Ответить сможешь, если я спрошу:
Когда едим сашими мы, иль суши –
Мы что же?.. станем, слямзив рыбьи души,
Подобными селедке и ершу?..
Еще вопрос… (черт!.. чешется нога!)…
Пожалуйста, мой друг, ответь мне: что ты –
Храбрее станешь? – сделав кимарото
И слопав печень своего врага?..

Быть может, наши кушая стихи,
Любой читатель может стать поэтом?..
И громогласно заявить об этом:
«Ура! Я гений!»?.. Как же!.. Хи-хи-хи!..
Нет!.. только мы – на творческом пиру!..
Мы – двое – сто стихий в одной квадриге!..
Никто моей… да не забудет книги!..
Ее издашь ты, если я умру,
И пусть оплачет мир мои останки!..
Других поэтов в Интернете нет!
Сейчас тебе прочту я свой сонет,
А ты сложи мне хокку или танка!

Эй, там!.. неси еще саке, осел!..
Давай с тобой обнимемся, дружище!
Поэзия и фугу – наша пища!..», –
И Мимомоте он сонет прочел.

Не знаю уж… от смеха, от тоски ли –
Но… вместо танка, Мимомото-сан,
Достал свой кусунгобу – меч – и сам,
Вздохнув, Поэту сделал харакири.

«Прости, мой друг, я лишь чуть-чуть помог:
Ты сам бы, вряд ли, сделать это смог,
Как я не смог бы здесь с тобой лизаться,

Хваля друг друга. Так что, ты пойми:
Я должен был избавить этот мир
От псевдофилософских стилизаций!».

____________________________________________

Для тех, кто пока еще не знает японского языка:

Фугу – Рыба-шар, или Иглобрюх. Ядовитая рыба, которую, можно есть, только приготовив особым образом. Японцы едят фугу, когда им хочется испытать экстремальные ощущения.
Васаби – острая пряность, корень, наподобие российского хрена. Подается к столу в виде зеленой пасты.
Кимоно – национальная японская одежда.
Саке – рисовая водка. Пьется в горячем виде.
Сашими – национальное японское блюдо из сырой рыбы.
Суши – еще одно национальное японское блюдо из сырой рыбы.
Кимарото – старинный самурайский обряд, при котором самурай-победитель вырезает и съедает печень побежденного врага.
Хокку – одна из твердых форм японского стихосложения.
Танка – еще одна из твердых форм японского стихосложения.
Кусунгобу – специальный меч для харакири.
Харакири – традиционный японский способ самоубийства.

Попутно:
я порекомендовал бы автору последние четырнадцать строк стихотворения, представляющих собой тот самый пресловутый сонет, закавычить, поскольку в данном контексте это – цитата, пусть даже и из собственного творчества лирического героя.

Ну, вот, пожалуй, и все. Должен бежать на службу. Если будет время – позлобствую как-нибудь еще.

Всего вам доброго, уважаемые Дамы и Господа.

© Владимир Безладнов, 2008 г. Саров.

Давайте, коллективно порыдаем!..
(Обзор конкурса «Осенний дождь» на сайте www.svetkidoma.net

Давайте, коллективно пострадаем,
В компании с дождями, порыдаем,
Промокших желтых листьев накидаем
В свои – от слез разбухшие стихи…
Наполним поздней осени картину
Тоскою русской и английским сплином… –
Пусть думает читатель наш невинный:
«Да за какие ж это мне грехи?!..».

ОБЗОР «СЕЗОННОЙ» (ОСЕННЕЙ) ЛИРИКИ

(С) Добрый(-ая, -ое) день, вечер, ночь, утро!
Приветствую вас на очередном «СЕЗОННОМ» конкурсе, уважаемые Дамы и Господа!.. (С)

Именно так начинался мой «ВЕСЕННИЙ» обзор этого – 2010 года. Именно так, процитировав почти полностью вступление в него, лишь поменяв местами Весну и Осень, мне хочется начать и нынешний – «ОСЕННИЙ».

(С)…Те, кто за 3 года моего периодического присутствия на сайте успели немного познакомиться со мной, давно уже поняли, как, к примеру, я отношусь к «любовной» лирике, в массовом сетевом ее воплощении. Так вот, должен вам сказать, и к лирике «сезонной» отношение мое мало чем отличается. Особенно – к весенней и осенней, поскольку именно в эти времена года количество словесной воды, выливаемой в Сеть, прямо пропорционально количеству природной (дожди, наводнения, паводки и т.д. и т.п.). Это – как массовый психоз, регулярно, два раза в год, накатывающий на нормальных, вроде бы, людей. И сотня тысяч «поэтов» бросается одновременно в «творческий процесс» и, перепевая друг друга, клиширует (с разной степенью одаренности) одни и те же – общие – образы и мысли. С той лишь разницей, что весной это – дружная массовая эйфорическая радость, а осенью – сплошная тоска-печаль…(С).

Да-да, уважаемые Дамы и Господа: сплошная грусть-тоска-печаль и всенепременные слезы.

«Вместо брызг фонтанов
Тучи часто ПЛАЧУТ…
…По щекам бумажным
СЛЁЗНО дождь струится…»;

«Гонцы зимы – ветра, торопят осень в путь,
И ПЛАКАЛЬЩИКОВ грёз с собой приводят ПЛАКАТЬ,
Что листьев веера растаптывая в слякоть,
Потоки лживых СЛЁЗ над ними шумно льют…»;

«…плывут мимо парков, оград, разговоров,
ЗАПЛАКАННЫХ окон и серых фасадов…»;

«Осень, как обманутая женщина,
ПЛАЧЕТ опадающей листвой…»;

«У каждой Осени своё дыханье
И ПЛАЧ дождя у каждой… свой…
… Признай победу и встречай подругу!
Она СЛЕЗЛИВА, ветрена, … мудра…»;

«…Дождём СЛЕЗА в часы потери…»;

«Осень ОТПЛАКАЛА дождями на площадях и в парках…
…СЛЁЗЫ осени – бриллиантами на нитях паутины…
…Но СЛЁЗЫ этой осени не так горьки …
…СЛЁЗЫ этой осени – терпкого вкуса,
СЛЁЗЫ этой осени, как марочные вина…
…СЛЁЗЫ – единственное лекарство от ожесточения…
…СЛЁЗЫ, СЛЁЗЫ… нет, это дождь моросит…
…И завтра навечно покроется льдом СЛЁЗ этой осени лужица».

«…Осень ПЛАЧЕТ дождём. Попрощаемся с ней…»;

«…осенний водопад
СЛЁЗ, невыплаканных летом…»;

Вот уж, воистину – осенний СЛЕЗОПАД, всё смывающий на своем пути.

Ах, до чего же, извините, скучно, уважаемые Дамы и Господа!

И что, в данном случае, самое тоскливое – так это то, что все это не просто случайные цитаты из непрерывного массового потока осенних стихов, ежедневно – десятками тысяч появляющихся сейчас на всех литсайтах – это цитаты из стихов КОНКУРСНЫХ! Вот и складывается ощущение, что главная задача конкурсантов – решить между собой, чей же «ОСЕННИЙ ПЛАЧ» изящнее, красивее, «многозначительнее» и душещипательнее остальных.

Короче говоря, прочитав все это,
«…Выть охота на луну,
Но она за пеленою…»,
как написал в своем стихотворении один из конкурсантов. А потому, вполне естественно, что разбирать подробно, переливая из пустого в порожнее всю эту соленую от слез осеннюю воду, у меня нет, ровным счетом, никакого желания.

И, тем не менее… положение обязывает. А потому, я, пожалуй, все же немного поговорю… но только о тех стихах, в которых, на мой взгляд, отсутствует (или, если и присутствует, то в терпимом количестве) это «…круговращенье поэтического сплина…», как выразился в другом стихотворении другой автор. Ну, и, возможно (в чем вовсе не уверен), слегка зацеплю попутно те, о которых, мне думается, стоило бы чуток поговорить, поскольку увидел я в них энное количество симптомов общего порядка.

Обычно я в своих обзорах, первым делом, начинаю методично долбать всех, кого только можно, а добрые слова приберегаю напоследок, но на сей раз поступлю в точности до «наоборот», и начну с единственного, пожалуй, по-настоящему приглянувшегося мне стихотворения «Осенины» – лучшего, на мой взгляд, стихотворения конкурса. Начну, потому что мне хочется, в меру моего разумения, защитить его от того (пусть даже и не слишком большого) количества претензий, которые прозвучали в комментариях. Защитить, хотя я прекрасно понимаю, что автор совершенно в этой моей защите не нуждается.

ОСЕНИНЫ

Чередили осенины, то погоже, то негоже,
Заплетали в одну пряжу и снега и бусенец,
Расписные листобойцы мягкую постель стелили,
Наливное бабье лето провожая под венец.

Отпевали красно солнце за покосом и за жнивой,
С Богородицей встречали осенины по ручьям,
Ульи в погреб убирали, да ходили по рябину,
Кисти спелые делили с зимней птицей пополам.

Заводили хороводы, посиделки, и застолья,
Песней русской продирали до мурашек по костям,
Гнали гончих чернотропом за косыми беляками,
И ходили нарядившись по капустенским гостям.

Провожали осенины лето знойное ненастьем,
Да из ясени поили непогодой на весь год,
Зазывали осенины, то на пляски, то на жатву,
Чередили осенины, двор рядили в семь погод.

И первое, что мне хочется сказать – эти стихи не стилизация. Они по-настоящему фольклорны, самобытны и, если угодно, достоверны. И по содержанию (спасибо, Эндрю!), и по форме (совершенно прав Евгений), и по лексическому наполнению (умница Наташа, пополнившая свой словарный запас).

Вот и начнем, пожалуй, с лексического наполнения.

В качестве одного из типичных примеров стилизации, хочу предложить вашему вниманию, уважаемые Дамы и Господа, цитату из третьей части романа Зиновия Бедакина «Угодья и половодья» (это, если помните, персонаж из замечательного рассказа Аркадия Бухова «Рождение языка»):

"Игнатий задрюкал по меже. Кругом карагачило. Сунявые жаворонки пидрукали в зукаме. Хабындряли гуки. Лопыдряли суки. Вдали мельтепело"…

Если взять в руки диалектологический словарь – в нем можно будет найти практически любое слово, использованное знаменитым советским писателем Бедакиным. Но если перевести эти диалектизмы на обычный, литературный русский язык получится, извините, бред сивой кобылы:

"Игнатий прыгал на одной ноге по меже и ловил рыбу. Небогатые жаворонки запрягали лошадей и били сапогами простоквашу. Свистели колёса, вбивали гвозди суки. Вдали было весело".

Так вот, если большинство авторов, пытающихся писать стилизации, имеет, как и Бедакин, весьма приблизительное представление о материале, на котором они их застраивают, то автор этого стихотворения знает материал досконально, и каждый диалектизм существует в его стихах на своем месте, и именно в том значении, которое ему действительно присуще.
Поэтому я просто пойду по порядку.

«Чередили осенины, то погоже, то негоже,
Заплетали в одну пряжу и снега и бусенец,
Расписные листобойцы мягкую постель стелили,
Наливное бабье лето провожая под венец…»

Со словом «ОСЕНИНЫ» я – сугубо городской питерский житель – впервые в жизни столкнулся лет, этак, 35 назад, услышав на одной из наших кухонных посиделок песню Виктора Берковского (Царство ему небесное) на стихи Дмитрия Сухарева, которая так и называлась: «Осенины». И очень уж меня, помнится, тогда это слово заинтересовало. А потому я полез в библиотеку (Интернета тогда еще не было), прочел все, что только мог найти по этому вопросу, и выяснил для себя, что «осенины» – это целый ряд обрядов и праздников, существовавших на Руси, еще в дохристианские ее времена, когда и календаря-то люди не знали, и праздновали по погоде и урожаю. Это уже потом, по причине неизбывности этих проявлений язычества, Осенины, так же, как и Масленица, были привязаны к датам праздников христианских, а потому «первые осенины» привязаны ко дню Симеона (Семёна) Столпника, прозванного в народе Летопроводцем, то бишь к 14 сентября, «вторые осенины» постепенно слились с образом Богородицы, и отмечаются 21 сентября – в праздник Рождества Пресвятой Богородицы, ну, а «третьи осенины» – к празднику Воздвижения Креста Господня – 27 сентября. А вообще-то, в разных областях осенины празднуют в разное время, начиная с августа – от второго, даже, кое-где от первого Спаса, вплоть до Покрова, и даже еще чуть позже, поскольку языческие осенины вообще приходятся на 4-е число месяца ЛИСТОПАДА, т.е. на 17 октября по новому стилю. Ну, а мы – восточные славяне – со времен крещения Руси и по сей день – живем по двоеверческой традиции, в которой христианство мирно уживается с язычеством, и которая так не понятна людям западным.

Так что, речь в стихотворении отнюдь не о начале осени, а вовсе даже о весьма продолжительном ее периоде. Но это вовсе не означает, что автор поставил перед собой задачу описать в хронологическом порядке эти праздники. Дело в том, что глагол «ЧЕРЕДИТЬ» означает не только «устанавливать очередь, упорядочивать», не только «перемежаться поочередно», когда, к примеру, дождь или бусенец (снежная морось или самый мелкий, как туман, дождь) чередит со снегом, но еще и «приводить в порядок, прибирать, обихаживать, подготавливать загодя». Вот и подготавливают осенины бабье лето к встрече с первым зазимьем, когда к Покрову на приготовленную заранее мягкую постель из листьев, сбитых с деревьев "ветрами-листобоями", ляжет снег, как головной платок (покров), которым покрывается невеста во время свадебного обряда.

Ну, дальше, по-моему, все, что автор рассказывает и показывает нам, предельно понятно и просто:

«…Отпевали красно солнце за покосом и за жнивой,
С Богородицей встречали осенины по ручьям,
Ульи в погреб убирали, да ходили по рябину,
Кисти спелые делили с зимней птицей пополам.

Заводили хороводы, посиделки, и застолья,
Песней русской продирали до мурашек по костям,
Гнали гончих чернотропом за косыми беляками,
И ходили нарядившись по капустенским гостям…», –

вот только мне, как когда-то незабвенному Зяме Высоковскому в роли пана Зюзи, очень хочется немножко поговорить «О ЗАЙЦАХ». Потому что меня настолько поразил один из комментариев, что я не поленился скопировать из него «заячий» абзац.

(С) « - в начале осени зайцы-беляки?..». (С)

Уважаемая комментатор! А что, по-вашему, зайцы-беляки существуют только зимой, а в другое время года их называют как-то иначе?.. может быть, «русаками»? Уверяю Вас, заяц-беляк и зимой, и весной, и летом, и осенью, короче – всегда так и называется: «БЕЛЯК». Разновидность зайца такая. И летом его почти невозможно отличить от русака. И линяют они оба два раза в год. Просто русак, линяя осенью, остается серым, а беляк постепенно белеет. Причем, линять беляк начинает в августе, а заканчивает в середине ноября. Осенью первыми вылинивают задние ноги, круп, затем передние лапы и бока. Вот и бегают по чернотропу этакие пегие зайцы. Дольше всего летний мех остается на спине и около глаз. Весной линька идет в обратном порядке – со спины. Это я вам, как бывший охотник говорю.
А об охоте с гончими по «ЧЕРНОТРОПУ» очень хорошо писал Бунин в рассказе «Антоновские яблоки»: «Зверь теперь в поле, на взметах, на чернотропе, а в лесу он боится, потому что в лесу ветер шуршит листвою».
Ну, а «чернотроп» – это осенние холода до выпадения снега, а также дорога, путь, да и просто промерзшая земля, не покрытые еще снегом.
А вот еще одна цитата: «В этом году до января чернотроп был. Земля застыла, звенит, даже с дубков лист опал, а в лесу хоть бы снежинка». Арамилев, «Заколдованная лиса». (Это все я из словаря содрал).

По поводу «мурашек по костям». Лично я воспринимаю это выражение как вполне допустимую гиперболу. Вот, к примеру, что писалось в прессе о Пелагее Хановой: (С) «Когда слушаешь пение Пелагеи Хановой, мурашки бегут по телу – и кажется, что они, вместе со звуком, как рентген проходят сквозь кожу и мясо, начиная гулять уже по костям». (С)

Ну, и, наконец, мне хотелось бы заострить ваше внимание, уважаемые Дамы и Господа, на том, что все, что существует в этих стихах – это реалии СЕВЕРА. А северная погода очень своевольна и непостоянна, а потому может меняться по семи раз на дню. Ну, а что до народных примет и прочих подробностей - все желающие спокойно могут погулять по интернету с поисковиком.

Провожали осенины лето знойное ненастьем,
Да из ясени поили непогодой на весь год,
Зазывали осенины, то на пляски, то на жатву
Чередили осенины, двор рядили в семь погод.

Но вот на что мне хотелось бы обратить авторское внимание – так это на финал. Мне кажется, он несколько расплывчат. И если бы автор подумал над тем, как завершить стихотворение, поставив в нем сильную, жирную точку – цены бы стихам не было. Вот, пожалуй, моя единственная серьезная претензия к этой работе.

И так как это единственное, к сожалению, стихотворение, которое меня на этом конкурсе согрело, я, пожалуй, отдам ему все свои разрешенные 15 баллов, а оставшиеся 21 поделю между остальными стихами, в зависимости от их версификационно-смыслового уровня.
А всем остальным своим коллегам-конкурсантам хотел бы сказать, что понятие «Поэзия» и понятие «версификация» это далеко не всегда одно и то же.

Если кто-то из еще не голосовавших со мной не согласен – голосуйте, пока еще есть время!

На этом позвольте мне временно прерваться (дела). Остальную – очень короткую часть этого, с позволения сказать, «обзора», а также и оценки .вывешу чуть позже. Надеюсь, не заставлю вас долго ждать.

* * *

Нет, ну, ведь это ж надо, уважаемые Дамы и Господа!
Вернулся это, значит, я домой, сел за ПК, открыл папочку с конкурсными стихами, выкинул из нее «Осенины», собственную рифмованную поделку, а также – те стихи, что показались мне откровенно слабыми… подсчитал оставшиеся… и обомлел: точненько 21 осенний опус – ровно столько, сколько баллов у меня осталось в загашнике. Вот ведь везуха какая! Не надо голову ломать, кому дать два балла, а кому – один. Всех скопом – под одну гребенку!
Так что, и подробно писать еще о каких-то отдельных работах, вроде бы, нет необходимости. Да и невежливо было бы по отношению к другим равнооцененным. Так что я уж лучше сразу – про обещанные симптомы. Причем, на конкретных примерах. Остальные - те, кто не будет упомянут, пусть не обижаются и знают, что к ним это тоже, в какой-то степени, относится.
Итак…

НУ-С… ЧЕМ УДИВЛЯТЬ БУДЕТЕ, УВАЖАЕМЫЕ КОНКУРСАНТЫ? – запросто мог бы я озаглавить свой обзор.

«Эх, что бы мне этакое… необычное загнуть?», – думает, наверное, почти каждый автор, решивший принять участие в конкурсе и познакомившийся с темой. И каждый решает эту проблему по-своему. Ну, а поскольку времени на то, чтобы семь раз отмерить, прежде, чем один – отрезать, у авторов нет, вот у них эти самые симптомы в стихах и проявляются.

Симптом первый: МЫ НЕ ВИДИМ ТО, О ЧЕМ ПИШЕМ.

Ярчайший пример – стихотворение «Военное».

В сером небе бушлаты –
Тучи строятся взводом,
Капли, будто солдаты,
Выступают походом;

Переходят в атаку –
Штык к штыку: плотным строем.
Море ввяжется в драку,
Быть крещению боем:

Шторм, как залпом, по скалам,
Пулей — галькой гостинец,
Стонут падубы* в алом:
Ранен лес – пехотинец…

Мокнут дни – партизаны,
Жду прогноза солдаткой,
Сводки пишут: «Туманы»,
Как шифровка, украдкой,

Дождь морзянкой за рамой:
«Солнце пленное где-то…»,
Желтый лист — телеграммой:
« =Год не жди меня =
= Лето= »**

————
дерево с вечнозелеными листьями и
красными (кровавыми) ягодами.
**Выделение слов текста как в старой
телеграмме.

Вот ведь какая штука: решил, значит, автор удивить нас неожиданными – «военными» образами и метафорами, напридумывал их, бог знает, какое количество, собрал в одну кучу, да и выложил перед нашими изумленными глазами. А вот о том, в какую же они РЕАЛЬНУЮ картину складываются, как-то не подумал. А зря! Иначе бы он понял всю абсурдность написанного. Взвод черных бушлатов – не иначе, как десант морской пехоты, и из этого взвода, из этих черных бушлатов, плотным строем выступают походом солдаты. С кем они идут воевать – непонятно. Скорее всего, с одним одиноко стоящим пехотинцем (лесом), поскольку море ввязывается в драку (заметьте, не в бой, а в драку), очевидно, когда та уже началась. Ввязывается, и ну пулять галькой по скалам! Наверное, чтобы и те проснулись и маленько кулаками помахали. Причем, в каком времени и в каком пространстве вся эта битва происходит, понять уже совершенно невозможно, поскольку Дни затаились, как партизаны, и мокнут. А где-то под табличкой «ПЛЕН», как в любимой мною с детства «Швамбрании», сидит с кляпом во рту, плененное солнце. Бред!

Я привел, в качестве примера, лишь одно стихотворение, но пусть не думают остальные авторы, что в их стихах все благополучно: очень многим было бы невредно перечитать написанное и представить его себе, создав воображаемую ленту вИдения.

Симптом второй: МЫ ПЛОХО СЛЫШИМ ТО, О ЧЕМ ПИШЕМ.

К этому моему утверждению можно еще добавить: «Мы плохо слышим то, о чем читаем». Это я в адрес тех, кто, прочитав стихи и сделав восторженное лицо, восклицает: «Ну, надо же! Вот я прочел, и теперь слышу то же самое, уважаемый автор!».

В качестве запоздалых эпиграфов:

«Любите ли вы Брамса?»
(Роман Франсуазы Саган).

– Любите ли вы Брамса?
– Брамса?.. А это – куда?
(Из сетевого диалога).

Если прошерстить последние вывешенные на любом литсайте «осенние» стихи – в каждом, если не третьем, то в десятом-то уж точно – всенепременно будут обнаружены музыкальные ассоциации, поскольку музыка и поэзия испокон веков шагают рука об руку. Недаром античное «Лирика» происходит от лиры, извлекая из которой сладостные звуки Нерон, к примеру, декламировал свои стихи.
Вот и в нашем конкурсе музыка затесалась аж в 4 стихотворения из 29-и

«…А дождь впечатал шаг на струнах наших душ,
На деках наших тел сыграв прощальный туш…»;

«…Заводили хороводы, посиделки, и застолья,
Песней русской продирали до мурашек по костям…»;

«Дышу уходящим осенним забвением.
Ноябрь, понедельник, каприс Паганини…»;

«…Сердце – неприкаянный листок
Медленно кружит
Под звуки Брамса».

Ну, о бредовой абсурдности первого примера кем-то было уже сказано, что до второго – повторюсь: эти строчки полностью в содержательной и смысловой структуре стихотворения, а вот о следующих двух сказать нужно.

«А дай-ка, я привяжу свои «осенние» амфибрахии к Паганини! Вот уж такого – точно – ни у кого не было! К тому же, и слово «каприс» (да еще и, как полагается, через букву «С») – это так красиво!», – решил(ла) автор, и принялся(лась) за дело.

СЛУШАЯ ПАГАНИНИ

«Дышу уходящим осенним забвением.
Ноябрь, понедельник, каприс Паганини.
И тучи – бескрайний обоз в наступлении –
скользят в бесконечной небесной пустыне,
летят, покрывая простуженный город,
грозя непролазной дождливой осадой,
плывут мимо парков, оград, разговоров,
заплаканных окон и серых фасадов —
тяжелые капли с набрякших повозок
стекают на землю… То стихнет, то хлынет.
Предчувствие скорых грядущих морозов,

ноябрь, понедельник, каприс Паганини».

А теперь скажите мне, уважаемый автор: в котором из двадцати четырех «Каприсов» Паганини умудрились Вы услышать ритм идущего по пустыне ОБОЗА, состоящего из НАБРЯКШИХ ПОВОЗОК, С КОТОРЫХ СТЕКАЮТ НА ЗЕМЛЮ ТЯЖЕЛЫЕ КАПЛИ? Может, в четвертом – суровом и величавом? Или – в девятом, который принято считать музыкальным выражением охоты? А осень – это как раз охотничий сезон. Или, что наиболее вероятно, - в знаменитом двадцать четвертом? Других-то народные массы попросту не знают, а этот даже Зинчук на электрогитаре шпарит. Так ведь двадцать четвертый весь застроен на ритмах тарантеллы. А у вас… «Обоз набрякших повозок!» – это у Паганини-то?! Кошмар!

Ну, а теперь скажите мне вы, уважаемые Дамы и Господа: а что если бы в этих стихах на месте Паганини оказался бы, к примеру, Лист… или тот же Брамс? Что бы изменилось в стихах и в вашем к ним отношении?

«Дышу уходящим осенним забвением.
Ноябрь, понедельник, рапсодия Листа.
И тучи – обозом – идут в наступленье,
и гонит куда-то их ветер, со свистом.
Летят, покрывая простуженный город,
грозя непролазной дождливой осадой,
плывут мимо парков, оград, разговоров,
заплаканных окон и серых фасадов —
тяжелые капли с набрякших повозок
стекают на землю… и ветер неистов…
Предчувствие скорых грядущих морозов,

ноябрь, понедельник, рапсодия Листа».

Или так:

«Дышу уходящим осенним забвением.
Ноябрь, понедельник, симфония Брамса.
И тучи – бескрайний обоз в наступлении –
скользят в бесконечном небесном пространстве,
летят, покрывая простуженный город,
грозя непролазной дождливой осадой,
плывут мимо парков, оград, разговоров,
заплаканных окон и серых фасадов —
тяжелые капли с набрякших повозок
стекают на землю, которая в трансе.
Предчувствие скорых грядущих морозов,

ноябрь, понедельник, симфония Брамса».

Нет, мне, конечно, могут возразить: «А как же взмах смычка, который равносилен грому?», на что я отвечу: «Точно так же, как мощный аккорд пианиста, или фортиссимо дирижерской палочки».

Как-то однажды Шуман поспорил с Листом, что напишет для него произведение, которое виртуоз Лист сыграть с листА не сможет. И написал. С финальным аккордом в 11 нот. И Лист пари выиграл. Когда он дошел до коды и увидел аккорд, на который ему не хватало пальцев, он сыграл одиннадцатую ноту своим орлиным носом! Вот так-то. А то «Каприс Паганини», понимаешь ли!..

Про Брамса я уже написал в эпиграфе.

Ну, и еще чуть-чуть – чуть-чуть попозже. Но обещаю – сегодня.

* * *

К сожалению, вчера, как обещал, не успел. Вывешиваю сегодня, когда уже «сняты маски», но, смею вас уверить, я, дописывая, на ту страничку не заглядывал. Просто за это время я, пожалуй уже половину авторов могу легко определить «по почерку».
Итак, несмотря на то, что уже получил очередную, весьма суровую отповедь, продолжаю, точнее – завершаю свой «обзор», уважаемые Дамы и Господа. Продолжаю, потому что чувства раскаяния никоим образом не испытываю – я же всегда предупреждал и предупреждаю: шибко обидчивым и ранимым мои зловредные комментарии читать вообще не рекомендуется.

Ну, что Вы, Яша! «Кошмар» – это не к качеству стихов. «Кошмар» – это исключительно мой кошмар и ничей больше. Вон – народные массы в восторге! И правильно: Ваши амфибрахии безупречны, и я отчетливо слышу в них медленно ползущий, тяжелый, разбухший обоз. Вот только Паганини, увы, я в них не слышу. Ну, не синхронизируются они как-то у меня. А ведь Ваша задача, как поэта, не проинформировать меня: мол, «я так слышу», а заставить меня услышать то же, что и Вы.

В связи с этим, в очередной раз, рекомендую всем найти и внимательно почитать работы профессора Тарановского, в которых он пишет о необходимости полнейшего соответствия стихотворного размера и содержательной части стихов.

Однако, двигаемся дальше.

Еще о парочке симптомов. Правда, попрошу меня извинить, но из-за нехватки времени, а еще и из своего старческого садизма, я выдерну, дабы не писать ничего нового, длиннющую цитату из той – старой своей статейки, которая до сих пор висит на форуме, и вставлю ее сюда, поскольку в ней как раз и говорится об этих самых симптомах.

(С) «Если тебе нечего сказать – молчи!», – гласит вековая восточная мудрость. Очень, я бы сказал, мудрая мудрость. И все, вроде бы, с этим согласны. Согласны-то согласны… а поговорить-то – хочется! Ну, что ты будешь делать, если очень хочется, хоть что-нибудь сказать?!.. Ну, хочется, вот – и все тут!.. Не важно, что… не важно, о чем…не важно, как… не важно, зачем и для чего. Важно – именно сказать! СВОЕ «веское» слово!.. Самовыразиться!.. Застолбить, как во времена золотой лихорадки, очередной участочек в бурно развивающемся сетевом литературном процессе. Потому что, уж что-что, а посамовыражаться мы, страсть, как любим. Нас – хлебом не корми, дай только посамовыражаться!.. Вот и говорим, повторяя, в разных вариациях, друг друга, практически одно и то же – в прозе, в стихах, в «рецензиях» и «отзывах». А чтобы наши «умные мысли» и поэтические «откровения» не казались банальностями (чем они, чаще всего, в сущности, и являются), стараемся, по возможности, придать им неординарный товарный «внешний вид». И каждый демонстрирует собственную неординарность и уникальность своего творчества по-своему. Одни используют для этого пышные и помпезные речевые обороты, полагая, что стихи «простыми» словами не пишутся. Другие до такой степени «набивают» свои стихи метафорами, олицетворениями, аллитерациями, синкретизмами и прочими выразительными средствами, полагая, очевидно, главным в поэзии именно их количество, что за этим изобилием литературных ИНСТРУМЕНТОВ совершенно пропадает мысль. Третьи изощряются в «поисках новых форм». Четвертые просто играют в слова, предлагая читателям «кроксворды и регбусы», и называют свои игры красивыми и непонятными «…измами», к примеру – «концептуализм», «постмодернизм», и так далее... Пятые категорически не желают использовать в своих опусах заглавные буквы и знаки препинания, и не поймешь, то ли они, и в самом деле, считают, что так – без знаков – значительно красивее, выразительнее и понятнее, то ли просто прикрывают формой свое неумение этими знаками пользоваться. Шестые… продолжать можно до бесконечности. В принципе, собственно, да и Бог бы с нами… но ведь мы еще и пытаемся убедить наивных и менее опытных собратьев по перу в том, что все это – творческие поиски и прорыв в литературу будущего. А наши «младшие братья и сестры» благоговейно внимают нам, говоря про себя, как когда-то говорила моя младшая сестренка, слушая хорошо зарифмованные, но совершенно абстрактные и бессмысленные стихи одного из моих приятелей: «Ух, ты!.. Вот это да!.. Непонятно, но здорово!». И что самое страшное – мы сами верим, что наши поиски – это те самые поиски КАЧЕСТВЕННО НОВОГО ЭСТЕТИЧЕСКОГО РЕШЕНИЯ, о которых говорил все тот же Бродский, забывая о том, что все это, называясь совершенно другими «…измами», было уже задолго до нас, причем, было неоднократно». (С)

Первая половина этой цитаты посвящена третьему синдрому: МЫ ПИШЕМ ДАЖЕ ТОГДА, КОГДА НАМ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ.

Примером проявления этого синдрома является, с моей (да и не только с моей) точки зрения стихотворение « Слезы этой осени».

СЛЁЗЫ ЭТОЙ ОСЕНИ

Осень отплакала дождями на площадях и в парках,
Отмыла парапеты, паперти и лестницы,
Ещё вчера повсюду была запарка,
А сегодня тишь и на небе – рожденье месяца.
Пора подвести некоторые итоги:
Слёзы осени — бриллиантами на нитях паутины,
Деревья сбросили свои тоги,
Кусты — узорные цветные палантины.
Но слёзы этой осени не так горьки –
Случались передряги и покруче –
Это прошлой осенью, нас ожидая, в печке тлели угольки,
А ветер хлестал плетью стволы берёз, как самый заправский кучер.
Слёзы этой осени — терпкого вкуса,
Слёзы этой осени, как марочные вина…
Если это роман – то он обязательно «аля руссо»,
А если выстрел, то не всегда в упор, а чаще – в спину.
Но это давно уже не имеет никакого значения.
Ведь если охотишься, то и сам можешь стать целью,
Слёзы – единственное лекарство от ожесточения,
Но только в сердце мы находим эту панацею.
Слёзы, слёзы… нет, это дождь моросит,
Стекает со щёк и с прочих рельефов местности…
И крутится земля вокруг своей оси,
Не ища ни с какою звездой совместности.
Что ж, и каждый осенний лист одинок,
Отрываясь, летит, кружится…
Может, это последний осенний денёк,
И завтра навечно покроется льдом слёз этой осени лужица.

Вот тут я полностью солидарен с Эндрю, написавшим: «…Образы все ну только что молью не изъедены (те, которые более-менее удачны – осень отплакала, выстрел в спину, нити паутины) или совсем нелепы (запарка, подведение итогов, щеки=рельеф местности!!!)…». Я бы сказал еще жестче: «В этом эклектическом наборе чужих клишированных мыслей и образов мысли авторской, при всей видимой тесноте слов, весьма просторно, а потому она, с легкостью необычайной, «растекается по древу». Вот тот самый случай, когда за кажущейся, а в действительности - ложной многозначительностью скрывается (да даже и не скрывается, стоит лишь посмотреть внимательно) пустота. Как когда-то, во времена моей далекой юности, прочитав мои стихи, сказал мне большой поэт Сергей Орлов: «Вам, молодой человек, к сожалению, пока еще нечего сказать читателю».

Что до четвертого синдрома, то я назвал ба его так: ЖЕЛАНИЕ, ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО, БЫТЬ НЕ ПОХОЖИМ НА ДРУГИХ, и ему посвящена вторая половина цитаты.

Пример – «Пингвин и дождь».

ПИНГВИН И ДОЖДЬ

Столице шведских королей
Грозя с небес расправой –
Дождь, из вчерашних «Новостей»,
Грохочет над Полтавой.
Подрастеряв в пути задор –
Он приступает к действу…
Чтобы испортить «коленкор»
«Пингвиньему семейству»!

«Пингвин» похож на букву «ять»
И знает достословно,
Что между капель путь искать –
Не значит жить духовно.
Когда стучит по крыше дождь
И сердце в ритме джаза –
Приличных «птиц» бросает в дрожь
Холодного «экстаза».

… Пусть ты не Герда, я не Кай –
Давай поверим чуду!
Цейлонский слон зовет на чай,
Чихая на простуду.
Туманным образом в окне
Приказов ждет дворецкий…
Хоть, согласись, тебе и мне
Привычней завтрак шведский.

Возможно истина в воде…
И в такт дождям сезонным –
Танцует Осень па-де-де,
Кружась виденьем томным.
И я легко могу понять
Дам, одержимых сплином…
Не надо, дамы, назначать
Свидание «пингвинам»!


Любые стихи этого автора ни с кем не перепутаешь. Автор очень любит загадывать нам «загадки», а потом, получая, скорее всего, от этого огромное удовольствие, весьма пространно разъясняет нам – темным, что же он в своем интеллектуальном стёбе, который он называет красивым античным термином «Меннипеи», имел в виду. Вот и в этом стихотворном ребусе, запихав Стокгольм в Полтаву, он, хихикая и потирая руки, спрашивает нас: «Ну, как? Сообразили?». Ну что ж… исходя из того, что автор в своих объяснениях очень часто ссылается на психиатрию, я мог бы предположить, что в данном случае он имел в виду так называемый «Стокгольмский синдром». Так в популярной психологии называется защитно-подсознательная травматическая связь. Иначе говоря – взаимная или односторонняя симпатия, возникающая между жертвой и агрессором в процессе захвата и применения (или угрозы применения) насилия. Не так давно, Владимир Вятрович в одном из интервью заявил: «Украинцы страдают «стокгольмским синдромом»... Речь шла о взаимоотношениях России и Украины и пресловутом «Голодоморе». Ну, а по поводу взаимоотношений пингвинов и дам – тот же Стокгольмский синдром может быть применен в бытовом плане. Наверное, при желании, я мог бы найти и другие варианты расшифровки авторских загадок. Беда в том, что мне просто некогда, да и незачем заниматься этой бесполезной работой. С античных времен существовали два вида смешного – юмор и сатира, с их разновидностями. В конце прошлого века появилось такое заметное явление, как стёб. Юмор никогда ни на что не претендовал, сатира, как средство борьбы, всегда была, по сути своей, конструктивна. Стёб же изначально деструктивен. Оборжать можно все, что угодно, не предлагая ничего взамен. И если стеб в конце прошлого века, в условиях разваливающегося «социализма» можно было, с большой натяжкой, считать явлением прогрессивным, то сегодня это, право же, уже анахронизм.

Ну, вот, на этом я, пожалуй и закончу о симптомах. Но, прежде чем поставлю последнюю точку, хочу сказать несколько слов еще о двух стихотворениях.

ОСЕННИЙ ДОЖДЬ

Дождь весенний, помнишь, милый, как тобою не могла никак насытиться земля?
Жадно впитывая влагу, оживала новой зеленью, блестела и сияла в каждой капле…
Дождь июльский, помнишь, ливень, силой струй твоих упругих первобытно восхищалась детвора,
Лихо прыгая по лужам, в диком танце оголтело проявляя свой восторг…
Дождь осенний… Ты ли это? Где величие былое? Что осталось от могучего дождя?
Листья сброшенные блёкнут в твоей сырости несносной… Хрипло кашляешь и хлюпаешь… Простужен?
Монотонно тарабанишь, неразборчиво бормочешь, грязь и слякоть ты разводишь, проходя..
Болен старостью… от мысли, что не даришь больше жизнь, и потому-то стал земле своей не нужен.

Странная, однако, ситуация. Мне трудно определить, что эта работа представляет собой по форме, поскольку это и не белые стихи (те должны быть точно организованы ритмически), и не верлибр (в верлибре каждая строка представляет собой определенную ритмическую цитату, а здесь этого нет), и не стихи в прозе, поскольку разбито на строки. Больше всего это похоже на подстрочный перевод с другого языка.
Уважаемый автор! Мне было интересно все это прочесть. Мне интересны Ваши мысли. Вот теперь присесть бы Вам, да уложить бы эти ваши замечательные мысли в не менее замечательную форму. Ведь очень хорошие стихи в результате могут получиться!

Ну, и, наконец – последнее, что мне хотелось бы сказать:

Уважаемые конкурсанты и просто читатели! Приношу вам свои глубочайшие извинения. Стихи без названия под номером 28 «Все мы счастья ждем…» не мои. Это стихи Агнессы Валавиной – персонажа из моей пьесы «Курортный блюз» - питерской поэтессы бальзаковского возраста, отдыхающей в Коктебели.

* * *

Все мы счастья ждем:
Вот бы – поровну!..
Проливным дождем
Небо прорвано…

На душе с утра
Так ноябрево!..
Отошла пора
Лета бабьего –

Бабьей зрелости…
Зрелой спелости…
Спелой сладости…
Сладкой радости…

И хотела б я
Жить, блаженствуя –
Не в любви моя
Доля женская.

Праздник? – вот еще!
Что мне праздновать?
Осень – общая,
Судьбы – разные.

Дашь душе простор –
И она поет!
Есть судьба-восторг
И судьба-полет.

В них и сена стог,
И счастливый стон,
И прощанья крик
В этот дивный миг…

А судьба-печаль –
Как осенний дождь:
Не смахнешь с плеча,
Не стряхнешь с подошв…

И печать ее
Не сотрешь с лица -
От зачатия
Не смывается.

Дай тебя обнять,
Запоздалый дождь!
Успокой меня,
Раз уж ты идешь,

Помоги принять,
Со смирением,
И судьбы печать,
И сомнения.

А послал эти ее стихи на конкурс я исключительно из хулиганства и любопытства. Очень уж мне любопытно было, как же их воспримут не простые зрители (в спектакле), а собратья и сосестрия поэтессы по перу. Удовольствия, в связи с этим, я получил море. Еще раз прошу меня извинить, А Танечку – исключить их из публикации в книжке, поскольку, разумеется, под своим именем я их публиковать никогда не стану.

А теперь позвольте откланяться и пожелать вам – как следует, и как можно дольше – отдохнуть и от меня, и от моих пропитанных ядом обзоров.

Искренне любящий и уважающий вас В. Безладнов.

Под утро стало холодно, и Колька стал тянуть с меня одеяло. Я напряглась, рванула на себя край и услышала в свой адрес много чего интересного.
- Верка, зараза, не крутись! Сеструха называется! – ворчал Колька.
Пытаясь согреться, он прижимался своим худым тельцем ко мне. Его спутанные волосы пахли сигаретами и подвалом. Я вздохнула и поморщилась.
- Вставай уж!- сказала я и толкнула его в бок. - А то сейчас Кича придет, мало не покажется! И так вчера мало принесли...
- Да ладно, вчера день такой был, дождь... Людей - почти никого. А сегодня можно и к матухе пойти...
- К кому? Да ты чего?… Последний раз меня её хахаль чуть не трахнул! Ты что, забыл, что еле ноги тогда унесли? Сдалась она тебе - дрянь эта! Она ж вечно пьяная!
- Не говори так,- Коля нахмурился и отвернулся.
- Ну, ты ещё заплачь… Ладно, Коль, если хочешь - пойдём,- согласилась я.
- Думаешь, расплачусь? Еще чего!
«Маленький, бледный мальчишка пяти лет... Тяжело ему... Это я в свои десять лет уже все понимаю», - подумала я.
В подвале было сыро, холодно, но всё равно лучше, чем на улице. Мы вышли из подвала. С непривычки свет резал глаза.
- Коль, ну что ты там подбираешь? Выбрось! Выбрось сейчас же! Не хватало ещё, чтоб кто-то из пацанов увидел! – закричала я, увидев, как он собирает бычки возле урны. - У меня еще десятка осталась, сейчас купим тебе сигарет.
- Так нам не дадут, - разве что Светка.
- Вот и пошли к Светке...
Мы подошли к ларьку. Продавщица, увидев нас, как всегда, посмотрела таким взглядом, что мне захотелось завыть.
- Ой, бедненькие, опять вы на улице?.. Голодные, наверное? – запричитала она.
- Тёть Свет, вот… Дайте пачку "Примы", а? – Коля протянул ей деньги.
- Я ему про еду, а он мне - сигареты дай! Куда тебе курить? Худой, бледный, как смерть, а туда же! – заругалась она. Но все же дала нам сигареты. И по булочке - каждому.
Мы сидели у перехода, я жевала булочку, а Колька курил и счастливо улыбался. Прохожие кидали мелочь в шапку. Иногда подходил Кича и забирал деньги. Следил, чтоб нас никто не тронул.
- Ну что, Вера, пойдём к матухе? – спросил Коля.
- Пойдём… Так и быть,- согласилась я.- Вот посидим еще немного, чтобы Кича не орал, и пойдём.
У порога нашего дома мы остановились, не решаясь войти.
- Так… Если она с мужиками, то запалимся, понял? – спросила я.
- Понял. Ладно, пошли.
Я толкнула дверь, она со скрипом отворилась.
Коридор был завален мусором. В комнате пахло чем-то кислым. На кровати лежал полный обнажённый мужчина и громко храпел. Рядом, раскинув руки, лежала мать. На полу валялись пустые бутылки. Из одной бутылки жидкость вылилась и образовала лужу. Резко пахло самогоном.
- Ну чё? Посмотрел? – спросила я и улыбнулась, но улыбка была недолгой: Колька плакал... Плакал молча, тихо. Смотрел перед собой, не мигая, не отрываясь, и слёзы тихо текли по его бледным щекам.
- Тихо, тихо, ты чего? – я обняла его. – Пойдем отсюда...
Мы вышли из дома, я с облегчением вдохнула свежий воздух.
- Больше не пойдём к ней, - сказал Коля и вытер слёзы. - И я не буду больше так… Только ты не рассказывай никому, ладно?…
- Не расскажу… Что я, не понимаю?… Сама ревела поначалу...
- Ты - ревела? – удивился он и улыбнулся.
- Ладно, пошли. На тебе твою булочку, ешь...А то и вправду - бледный такой... Эх, горе ты моё луковое!…