Раскрашенный багряным тротуар –
одежды осени разбросаны природой…
но холоден и скучен будуар
интимной непогодой:
созвучие ли чувствам в свете дня?
земля суха, задумчива, печальна…
где дворники тележками гремят –
там тленный плен от ямы погребальной.

Прости, мой ангел, грешный и острожный …
за то, что я не глажу твоих крыльев:
отчасти, потому что растревожен
горячей болью листьев цвета были,
отчасти, потому что заморожен
холодным светом лун и циферблатов,
отчасти, потому что так ухожен
наш голый парк – без убранных нарядов…

 ----------------------------------------

иллюстрация автора

Лет непрошеная сень,
тень заблудшего сонета…

1

Пора минорных поэтов – осадками и хладом: неделю уже промозглые, непрерывные дожди, град; иной раз, не по чину, – гром и молнии… Листва местами ещё зелена, но многие дерева желтеют всё более и как бы засыпают. Разноцветною листвою усыпано всё округ – красивая, но грустная картина…
Что, как писалось годы назад – о такой же, но почему-то другой осени? Вот эта картинка будто бы удалась более, та – менее. Чем же сталось Слово – что привнесено, что утеряно? В происходящей перемене значимо теряешь в тексте необходимых красок; в ожидании предзимья – ревнивой душою стеснён: однажды обозначивший ту самую, именную, давнюю осень и по ней, в памяти запечатлённой, скучаешь…

2

Год клонится к закату, время изничтожит и этот, казалось бы, только что начавшийся – выест без следа и события его разные и следующие за ними итоги. Что происходит: следуешь вслед за истечением своим, да знаешь – мимо тебя всё, ты почти не участвуешь в сей карусели, а так только – охватываешь (да выпадет тебе) ускользающий хвост перемен не вечным существом своим, да отпускаешь – в прорву.
А за окном… В который раз уже пишу я это «за окном», и окно это словно одно во всю жизнь; в нём виды то весенние, то осенние, то печальные, то добрые, и не всегда в том сезонам соответствие. И скорее, это деревья, это дожди, это колеры дня смотрят в меня, а не я на них…
А за окном… Дождь мелкий, нудный, даже тревожный, оттого, верно, что надолго. Не мёрзло ещё, не по-зимнему; самый слабый ветерок; зелёно-красные птички весело пасутся в почерневших ветвях – там есть ещё чем поживиться; на фоне вымокших домов и траурности тротуаров, усыпанных пожухлыми листьями, – берёзы, высокие в нежности своей уже тем, что берёзы, белеют покоем, и это единственно белый цвет округ.
Един и я для этой осенней картины, замерший в раме окна; единая рама – на весь белый свет, и что в ней от природы, что от случая? И я, глядящий из нутра обыкновенности и недолговечности своей, впускаю в себя счастье жить вот этой поздней осенью, впитывать её печали, плакать с нею и радоваться преходящему.

3

Аллеи младости, тропинки юности, бездорожье зрелости… теперь же, вконец заблудшим, в хладной хламиде возраста, осенённого чересполосицей чувств, ты – созерцатель сиюминутного и вечного, ты – шорох листопада и монотонная морось наново приблизившегося прощания.
Твоя заповедная осень…
Дорога особенная пора эта – будто специально дана она для красноречивого резюме вех уходящего и элегии по затеянному и вдосталь не исполненному, по сожжённым или упокоенным временем дерзновенным страстям; и с каждым годом всё грустнее в душе от её нарочито непрочного разноцветья и увядания его, и пыли его, и пепла…

------------------------------------------------------

иллюстрация автора

Марс обязателен: чело
запрятать, хмурясь, за забрало;
копьё, колчан и меч повесить
за холодеющую спину,
и от предчувствия спасаясь,
в дорогу выдвинуть судьбу –
не слыша женскую мольбу,
последний раз взглянуть гнушаясь…
и ускакать на бой в чужбину,
что проклинает славный кесарь,
и победить, и под фанфары
вернуться в отчее село.

Марс обязателен: свело
мужчине новому запястье –
от мук стыда пред предком дальним,
за то, что держит он не меч
в руках, не знавших труб похода,
не злато воинской добычи –
совок и веник! так привычен
его любимой… вот работа
теперь, для богатырских плеч…..
разоружён, и ради спальни –
стирает, драит, варит… счастье,
что так ещё глядит орлом!

А грозный кесарь, славный воин,
под взглядом нежным кесарихи
на пяльцах что-то там творил.
и никому не говорил,
зачем для войска нужно лихо:
вояка мира недостоин.

-------------------------------------------

(уроки пения)

 Пионером ещё, учеником 7 класса, вызвался я на пару с баянистом Кудейкиным, одноклассником, на каком-то празднике, прямо в огромном зале перед всей школой и родителями… спеть песню. 

Называлась она, как сейчас помню: «Тбилисо». 

Заиграл Олег, начал: «Каакоой лаазуурныый небоосвоод», и я рот открыл, и тоже, «нееебооссс». Вроде даже ещё пару слов добавил и… всё. Так столбом и простоял возле сидящего на стуле, поющего и играющего товарища.

Ну, зал улыбается, я цепенею, напарник смотрит на меня, дёргает за руку, из зала сигналы подают, «пой» — кричат, хихикают уже – я молчу. Дерево! Только слышу, как чубчик на голове шевелится, а песня между тем продолжается: «тттбиилисооо»…

Заливается аккомпаниатор – не поёт, так, шамкает, в словах путает, но, осознав ошибку, затихает, и тогда склоняет к инструменту пунцово-торжественное лицо своё; нашедшийся, воспрянув, задирает конопато-курносый нос к потолку: «сияет только над тобоооой»! А я – молчу. Уши уже до колен обвисли, рубиновые такие. Но в зал – смотрю, не отворачиваюсь, не плачу, держусь… и даже, кажется мне, улыбаюсь. Я много чего забыл – жизнь! но такое... «И песня рвётся из груди, и даже листья все поют!»

 Зарёкся я после этого случая выступать – даже и в хоре, где можно спрятаться и рот открывать понарошку. А ведь был голос! Смотрели меня, щупали на предмет связок, сверкой в пении со слухом мучили, но выбрали и доверили. Одного не учли – ступора от зала! Всего легче: станцуй тогда же лезгинку на столе, поцелуй в губы какую-нибудь училку, — сказали бы: понятно, мальчик, у тебя приступ!  Лечили бы… а тут – необъяснимость: такой примерный школьник – хорошист, редактор и художник настенной газеты,  всегда причёсанный и приглаженный собиратель макулатуры и металлолома, глаза вроде умные… и молчит!

 Как ни в чём не бывало, так и пошёл оттуда. Кажется, и отринул всё –   душа детская вспоминать запретила, как и другое стыдное, но это только в прошлом легко – перейти во взрослость, будто и не было за спиной подобных несуразностей. Да и кто подобное упомнит, кроме «исполнителя»?  Теперь-то я и на грузинском могу спеть, пусть и прошло пятьдесят лет: «Нанареви…нангреви…нарикаласи» — чего проще! Открыть рот, и…

— Друг мой, вот эти, с позволения сказать, стихи, — умело закрашенные чувствительно-ностальгическим соусом нестыковки в ритме, рвань сюжетных связей, спорные метафоры, симбиоз заурядности со сложностью восприятия, курьёзная куртуазность и, извините меня, скабрёзность экскурсов в эротический сюр… Всё это, — скажу сие не как редактор, но как товарищ, – карнавал одного героя, нескончаемо грустная маска, за которой, по сути, неглупый, но неловкий жить, жалкий человек… Но кому, кому нужны такие словесные излияния? Солипсизм – не болезнь, но его так много у вас, понимаете?

— Что же, разгром? – звенит в голове у слегка уязвлённого поэта, привычного, впрочем, к подобным кабинетным речам, отчасти подготовленного к таким рецензиям многолетним отрицанием в себе гениальности, несмотря на имевшие быть редкие, дорогого стоящие овации искушённых в деле коллег по цеху. Ну, талантлив, так ведь и не более….
Вот, сейчас же, знаем, предложит…

— А не пробовали ли вы писать прозу? Очень может получиться –разбавленное объёмом, рифмой не томимое, да и неоспоримое умение ваше передать чувства, и, всё-таки, поэтический дар. Советую, верно, как многие многим, перечитывать классиков. Главное, как вас… Митя: искра божья наличествует, так дерзайте же!

Извечная издёвка – напутствие, — после того, как камня на камне не оставить! Кто тебя уполномочил – судьбы калечить, таланты душить? Пигмей чернильный, сам, небось, втихую пописываешь, может, воруешь, в славе отказывая, сволочь, — Поэт хмыкнул и оборотился от зеркала, в какое надменно и холодно гляделся его собеседник.

Страшный зверь

(Из стихов моего спаниеля Дюка Ирвинговича. Переводы с собачьего)

Я весь день сижу в квартире,

Потому что – верь, не верь –

Но… в собачьем нашем мире

Появился страшный зверь.

Поглядишь на «чудо» это… –

Не собака – черте что!

Ходит он в разгаре лета

В теплом клетчатом пальто…

Ножки тонкие, как спички…

Тощий… лысый… без хвоста…

А замашки и привычки –

Волкодавищу под стать!

Смотрит злобно, пасть раззявив,

Глазки яростью горят…

Удирает от хозяев

И тиранит всех подряд.

Он в два раза меньше кошки,

Но его боятся все,

Потому что этот крошка

Распоясался совсем.

Он – причина беспорядка

И скандалов во дворе…

Он кусает всех за пятки,

От азарта одурев…

Рвет мальчишкам, в клочья, брюки,

Налетев из-за угла…

Издает, при этом, звуки,

Непохожие на лай…

Зверь опасен социально –

Все от ужаса дрожат!..

От него… овчарка Альма

Удирает, хвост поджав!..

Этот злюка голобрюхий

(ростом – кошке до плеча)

Мне, на днях, вцепился в ухо

И висел на нем, рыча…

Наказать за все обиды

Мог бы изверга любой,

Да уж больно несолидно

Драться с этой мелюзгой.

Предлагаю всем лохматым:

Чтобы нам спокойно жить,

Надо жесткий ультиматум

Хулигану предъявить!

Пусть к нам больше не подходит!

Пусть гуляет вдалеке!

Пусть его хозяин водит

На коротком поводке!

Пусть намордник он наденет

На его зубастый рот,

А иначе – мы злодея

Воспитаем всем двором!

Потому что, если срочно

Мы не примем жестких мер,

Всех достанет – знаю точно –

Этот вздорный той-терьер.

Остальные стихи из этого цикла опубликованы в книге «СЕТЬ».

Адрес книги - https://ridero.ru/books/set_3/

Заблудив

безнадёжным, беспечным безумием,

ты спалила мне душу,

моя безрассудная юность —

моя зрелость скучнее и суше.

Заржавев

ностальгически старым железом,

ты разбила мне сердце,

моя временн`ая небрежность —

моя старость напомнит о смерти.

Век остался голландцем в морях...

что за странная сонная участь:

как фантомом пройдя

отведённую мерную сущность —

умереть, не порвав парусов.

На авось и кабы… больше нет мне славянского рая:
не в аулы арбата, не в фанзы приморского края,
но бежать, наяву, и болтаться, боясь перемены,
меж блатным полустанком и станцией выема вены,
между новым собой и в себе дурачиной со стажем –
этажами пути и пропитой души эпатажем.

И случится – умчусь, понесут горбунки скакунами –
от былин и от сказок, – над храмом, на гребне цунами,
и в аиды небес, где бес ангела душит в объятьях,
а очнусь – и вернусь, аллилуйей икая проклятья.

А всё лучше – поеду в родную крестами деревню
и напевным сверчком, там, за печкой, закончу свой век -
не кочевник, не вор… только Господу изредка внемлю,
потому что и он – на авось и кабы человек.

-----------------------

иллюстрация автора

Замёрзший, он очнулся, увидел падающий снег, деревья и тропинки, протоптанные в сугробах; встав со скамейки, пошёл по одной из них, наугад, потому, наверное, что за припорошенными ветвями показался ему в той стороне свет.

Он никогда прежде не знал этого дома, но стены, колонны, ступеньки… напомнили ему помпезный дворец культуры из его детства, только этот был ещё более огромен – его портики уходили в выси и, кажется, касались неба.

Вошедши, он увидел людей в зале, их было множество – группами и поодиночке, и удивился полному отсутствию звука: даже собственный возглас «где я?» не вырвался далее его мысли, хотя он точно знал, что пошевелил для этого языком и открывал рот.

Выше, на втором этаже, располагались обычные, разделённые на мужскую и женскую половины, комнаты; в мужской зале, для курильщиков, наличествовали мраморные урны и мраморные же скамьи – для отдыха. Он уселся на одну из них – чтобы оглядеться. На соседней скамье двое лохматых, тёртого вида мужичков о чём-то спорили; даже не поразившийся исходившему от них звуку, он, обычно не имеющий привычки подслушивать, отошёл в дальний угол

— Ты думаешь, как это ему удалось? взял, да и уменьшил людей до пташек и накормил хлебами – крошками насытил!

— Не его сия прерогатива – уменьшать людей, Матвей, не кощунствуй!

— Но как же, тогда? сколько живу – не могу понять фокуса…

— Тише, Иудушка, смотри, сейчас сам зайдёт!

Как-то неожиданно для него сталось вдруг присутствие и третьего. Длинные, слегка волнистые волосы, прямой нос, внимательный взгляд. Кого-то он напомнил посетителю, но кого? Велюровый пиджак, шёлковая рубашка, пёстрый шарфик на шее, джинсы и сандалии на босу ногу… сандалии времен Пилата.

Он решил, что находится среди артистов самодеятельного театра, но «артист», глядя ему в глаза, произнёс фразу, невозможную совершенно, если не принимать происходящее как сон:

— Прими же! вот тебе спасение и жизненная оболочка, за прегрешения твои, а большего ты не стоишь – раздалось отовсюду.

Пришедший в себя, взъерошенный и проголодавшийся, он увидел падающий снег, деревья и тропинки, протоптанные в сугробах…

Кто-то, сердобольный и невидимый, сыплет ему у скамейки зёрна трапезы.

— Не манна небесная, но всё же, свят жив будь – слышен глас воробышку. 

----------------------------------------------- 

иллюстрация автора

Моему старому влюбленному другу

(Из цикла "Иронические стихи")

Говорят: «Седина вам в бороду – бес в ребро.

Ну, какая любовь – под старость-то? – просто блажь!

Раз уж кудри давно подёрнуты серебром,

Ты покоя ищи… участия… и тепла.

О здоровье пора задуматься. Уж прости,

Но куда тебе… кобелировать?! – знаешь сам:

Камни в почках… сердчишко дохлое… простатит…

Сколько ж можно порхать по «сказочным небесам»?

Что за радость, когда и сил уже ни на грош,

Свою душу пустой романтикой мучить зря?

Ох, опасна любовь последняя – вгонит в гроб!..»

Ты не верь! Это всё – от зависти говорят!

Не бывает любовь последнею. Это – вздор!

Раз она тебя осчастливила – старика –

Ты её принимай, как первую! – в полный вздох!..

Как единственно настоящую – на века!

Ты не бойся любви, нахлынувшей невзначай!

Ты вдохни её… и дыхание задержи!

Никогда не поздно всё бросить, и вновь начать,

Потому что Любовь – и в старости – это Жизнь.

Остальные стихи из этого цикла опубликованы в книге «СЕТЬ».

Адрес книги - https://ridero.ru/books/set_3/