И числиться в поэтах иллюзорно,

и Слово – что? во мне уж нынче осень…

а божья сень всё спрашивает: кто ты…

…Снова он читал разных поэтов, и снова убеждался, что пишет другое! Может, не поэзию? 

Не лирику, точно! А что тогда, и к каким жанрам отнести его жалкое творчество? Мучаясь в неведении, в неизвестности, доходил в своих муках до полного отрицания какого ни было в себе таланта и рад был всяческому торможению в писании. Дни и месяцы без раздумий на белых страницах всё увеличивали счёт; с печалью, а то и злорадно думал он о наступившей кончине вдохновения; всматриваясь в былые строчки, видел в них серое, никчемное, ненужное никому упражнение духа. Жизнь была другой, люди вокруг него были другими, и с приходом понимания этого происходила констатация факта: он сам, в своей воображаемой сфере эго, был другим, а стало быть, – чужим для своих же, истекающих слезами строчек…
Что тогда эти его стихи и от имени кого написаны они, если он стыдился признать в них своё внутреннее «Я», размышляя «по-другому» и так, как все? Наверное, он не любил свои стихи – все, от первого и до последнего, и стихи не любили его – он смел сравнивать их с другими и сомневаться в их праве на существование!

…Время шло, да что время – уходила навсегда Муза, возненавидевшая его за попытку променять талант быть поэтом на талант жить! Он же, в метаниях между тем и другим, сыпал на раны соль недооценок и пережимов…
Издать книгу за свой счёт, отсылать рукопись в редакции, знакомиться с нужными людьми – ничего не хотелось художнику слова. Лень, либо неумение продвигать себя, всё равно, — прозябать в неведении на свой счёт было лучше, чем вдруг оказаться несостоявшимся поэтом. Не верил он и в этакое «однажды»: вот, кто-то, вдруг, и… Ему хотелось, конечно, чьих-то ласковых слов, откликов, восторженных эпитетов, но опасался Поэт, что от настоящих ценителей и критиков услышит лишь сквозьзубье, в лучшем случае – неискренность пожеланий и напутствий… 

И страстью странной томился он – непознанным быть, и наслаждался этим томлением…

С возрастом же пришла к нему совсем уже глупая идея: никто и ничего не даст ему – ни классики литературы, ни разношёрстные собратья по перу, ни философы… И ещё: всё просто в мире, однообразно и не ново, и всё зиждется на инстинктах и инсинуациях! Художники слова – есть мастера тривиальное, земное, натуралистическое превращать в Высшее, а поскольку с методикой таких превращений наш герой был знаком и умел (хотя и не был циником), то отсюда и муки.
Дни и годы… Зачем же тогда Всё, — всё чаще задавал он себе сакраментальный вопрос, а, может, сакральный, а, может, не вопрос вовсе… «Зачем же тогда?» — являлось уже кредо и объясняло в нём всё. И этим он был и есть в жизни…

----------------------------

иллюстрация автора

----------------------------

1991

«Господи, просвети тьму мою».

«Ина слава луне, ина слава звёздам».

 1

Собственные давние тексты, где всё просто и ясно сердцу, где человечность языка читабельна и честна каждой строчкой… его же и удручали, да он ничего не мог с собой поделать; таков, по существу, стался разнузданный императив: грубо говоря – фаталистически несло не туда, где миллионы похожих друг на друга творений, начиная с наскальных низов и высот Платона, но… в сторону изнеможенной пустоши, где не было ни засеянных семян сути, ни мёдовых сот смысла, где, прежде всего, не было читателя – благодарного и проникшегося соразмеренными ему поделками автора.

 2

На круг писчебумажной чаши фонтана, в которой живой статуей плещется истомленный алфавитом Поэт, слетелись томные ангелы в золочёных перьях от Паркера. Над ними, – там, в вышине, сквозь клочья буквенного тумана, – слышен трубный глас Истины:

— Всё – кич, срам, самолюбование….

— Да, – возражает он ей. – Я знаю, но как иначе? Мир строк не строг, в нём изобилуют токующие растлители, приветствующие в творениях уродство и убийство, дьяволиаду и забвение богов, и ничего святого в них – одно зудит: алкать молвы, не злата даже – но славы!

— Не ангелы подле тебя, вглядись же… Сии, отнюдь не праздно порхающие, – вовсе не прихлебатели с Парнаса, они – критики, санитары…

 3

Нынешняя психастения выводит Поэта навстречу серебряной покровительнице, властно нависшей над вечным покоем сомнамбулической схоластики. Прости его, прошлое…

Платонов огонь размышлений о небытие проникает на торфяники воинственно-родового литовского захолустья, на стога Полесья его мирных польских предков, высвечивая голографические образы, рождающиеся в дымах памяти.

— В глаголах твоих – деланно густо и тем пустынно, едва ли не темень и без надлежащей искры – выговаривает сочинителю Моисей, его дед по маме, крещённый под золочёно-луковыми головками Христа и сгинувший в пиявочной воде советских запруд 37 года. – Домотканая наша геральдика проста есть: сермяга и ты, гой, стоящий ныне с лампадкой на телеге текстов и внимающий проносящемуся мимо, всяк освящённому экспрессу… Изыщи горение в себе!

 4

Отвергающий ристалище завтрашнего, ты наново в благом былом – ревностный разносчик казённого кегля, новеллист пройденного – полной мерой не испытанного и расторопно додуманного, путешествующий иллюстратор сомнительных приключений, рафинированный поклонник имажинизма, злостный зануда и баловень женщин – в одном лице… лице соучастника своего героя.

 -----------------------------------------------------

иллюстрация автора

-------------------------------------

2021

­­Трах-тат «О РЕВНОСТИ»
(Из цикла "Эронические стихи")*

Со времен глубокой древности
Человек страдал от ревности,
Подозрения в неверности
Неспособный пережить.
Превратив – в воображении –
В явный факт свои сомнения,
Он любое преступление
Был способен совершить.

* * *

Взять, к примеру, эпохальные
Времена матриархальные –
Те, где женщины нахальные
Загнобили мужиков,
И они – в тоске-прострации –
Жили, словно в резервации
(До мужской эмансипации
Было – ох, как далеко!).

Первобытные красавицы,
Чтобы с зовом плоти справиться,
Брали тех, кто им понравится,
И резвились на лужке.
Но не вздумай, даже в малости,
Ты с другой затеять «шалости» –
Без сомнений, и без жалости,
Вмиг – дубиной по башке!

* * *

Ревность в Риме, как и в Греции,
Стала чем-то вроде специи,
Улучшающей эрекцию:
Все ревнуют всех подряд.
Направлений в сексе – множество:
Лесбиянство, мужеложество,
Ну, и прочие «художества» –
Узаконенный разврат.

Раб зовет Платона «Зайчиком»…
Муж к жене ревнует мальчика…
Сексуальная романтика
Вовлекает всех в борьбу!
Есть подруга и наперсница –
Глядь – она – твоя соперница.
И уже в бокале пенится
Яд – за мужа… и рабу.

Сифилитики гундосые
И певцы сладкоголосые,
Драматурги и философы
Голубели. И любой
Мог, ценя мужскую женственность,
Называть, весьма торжественно,
Не земною, а божественной
Однополую любовь.

Но любовь без специй – постная,
А они бывают острыми…
Иногда – как бритва, острою
Ревность делает игру:
Перебрал чуть-чуть с изменами –
Будешь найден непременно ты,
С перерезанными венами,
В теплой ванне, поутру.


* * *

Или взять средневековье нам…
Рыцарь, в латы запакованный,
Понимая, что рискованно
Оставлять жену одну,
Надевал, с молитвой утренней,
На подругу златокудрую
Страшный «пояс целомудрия»,
Отправляясь на войну.

– Зря, мол, сладостными трелями
Да амуровыми стрелами
Будут барды с менестрелями
Сердце Дамы завлекать!
Ключ от пояса под латами! –
Думал он, ума палатою.
Но кузнец давно, за плату, ей
Тайно сделал дубликат.

Как же рыцарю рогатому,
Поступить, за честь поратовав,
С минимальными затратами,
Но, чтоб не терять лица? –
Отослать жену к родителям,
С новой – быть, как можно бдительней,
Укокошить соблазнителя,
И повесить кузнеца.

* * *

А эпоха куртуазная?! –
Парики… Гуляки праздные –
Пусть, под пудрою, и грязные,
Но – в парче и кружевах.
Жизнь полна разнообразными
Сексуальными соблазнами –
Счастье, если не заразными…
Впрочем – что переживать?! –

Все спешат, забыв о бренности,
Тешить Эроса потребности.
Сколько поводов для ревности,
Между нами говоря!..
Сколько способов для мщения! –
Шпаги… яды… похищения…
Нож убийцы… заточение
В тихий ад монастыря…

* * *

Техпрогресс… цивилизация…
Женский бунт… эмансипация…
Уз семейных девальвация…
Равноправие полов…
Суд… развод… контракты брачные…
Сколько сил зазря потрачено! –
Ведь и нынче ревность мрачная
Жжет нас, души исколов.

Люди зрелые и юноши,
Проститутки, бизнес-вуменши,
От любви ополоумевши,
Как и в древности, порой,
Страсти рвут – похлеще Шиллера.
И ревнивые – решили раз –
Деньги есть – подыщут киллера,
Денег нету – топором…

* * *

Автор этих строк, по младости,
Был подвержен той же слабости –
Ревновал… и сам же, с радостью,
Повод к ревности давал.
То бесился, в злобной ярости,
То валился от усталости…
Но, в конце концов, до старости
Дотянул… едва-едва.

Нет давно уж прежней резвости…
И не те уже потребности…
Но зато, в вопросах ревности
Понимаю, что к чему.
И жену свою ревнивую –
Для меня, всю жизнь, красивую –
Я сегодня (с прежней силою)
Не ревную ни к кому.

* Эронические стихи - продукты интимной связи Эротики и Иронии.

Остальные стихи из этого цикла опубликованы в книге «СЕТЬ».
Адрес книги - https://ridero.ru/books/set_3/

(из наблюдений за звёздами)

 Мы, – со своими простейшими играми, кострами и «зарницами», кроссами пересечений и эстафетными передачами, сбором металлолома и шествиями под махание кумачами ильичей, скромными советскими запросами вообще, – выглядим на современном фоне анахроническими амёбам, и в том не только прагматический прогресс повинен, вызывающий у ностальгирующего, из духа противоречия, ворчуна желчное отторжение к покупной полноте пользования жизнью как электронной игрушкой. В ответе и калиброванные россыпи искусственной звёздной пыли, возникшей словно ниоткуда и засыпавшей тлеющие традиции прошлого, низвергающей её, жизни, равноправность, её естество, её бесценность.

Детки нынешние любознательно весьма усидчивы – до некоторого даже остолбенения: им день и ночь без разницы – всё без помех цифровому существу вещей должно быть и без особенных трудов физических….
Шустрому ребёнку два-три года, и он уже знает, где и на какую кнопку у своего временно лучшего друга, ткнуть; взрастая, он меняет пиликающие электронные игрушки на «элитарные» игры – и в тех и в других смысл и цели: непременно убить, выйти победителем…
Сосредоточие всего мира, всех его новых соблазнов и старых пороков – на столе, в детских ручках манипулятора, часто будущего хакера и скабрезного воришки. Анекдотически былинные плюшевые мишки и зайки, Ванькины печки и горбунки коньков, Мальвины и Хоттабычи, если они и заведены ошибкою, то вынесены мамами и бабушками во дворы забвения.

«Былые» мальчишки, в своей неспешной старине, машинками-самосвалами и «космическими» кораблями довольствовались – управляли, строили, гудели и жужжали ими, убывая в земные рейсы и во вселенные. Автор, отнюдь не семи пядей во лбу, в десять лет сидел с телескопом за справочником по астрономии и бегал, вихрастый, вешними ручьями – гонял покуда бумажные кораблики, не зная часов и телефонов… И тому – тоже деятельному мальчику, не выходящему за пределы опутанной проводами комнаты, пускающемуся нынче с гиканьем и гиками во след цифровым пузырям за ноутбуком – десять, да он не прочитал ещё ни одной книжки, и, возможно, не прочитает до конца дней своих. Даже учебники ему не нужны! не нужна ему и школа, и терпит он её только потому, что так надо, а то и не ходит в неё вовсе – исподволь аттестат куплен..

Что далее, и что такое «далее», вообще?
Приторговывающий дипломами университет или ларёк фуфла – как кому повезёт, у кого деньжат более, тот и в меду… Полицейский или «военный» с большими погонами, вынюхивающая выгод чиновничья рать, взятки ратифицированного продвижения… Он, сложения букв не знающий, досконально вершит цифрой: кому и сколько, и как, без риска, отделить себе – чтобы, продав умеючи и предав без укоризны, скакнуть, вползти...
Астрономия же (ха-ха!) – фантазёрам, прочие книжки – тоже, дуракам!

Сидит в замутневших от тоски диоптриях наблюдатель за сгоревшими в прошлые эпохи звёздами – с материнским средним или с сиротским высшим образов ваянием… отставленный за надобностью офицер, жертва «по выслуге лет» или инженер никому не нужного НИИ, бытуют за копеечную пенсию, – как им, ему, мне? Почему – мы – не прокурор, не судья, не директор рынка, не купец или чиновник… хотя бы таможенник или инспектор пожарной охраны? Потому что – глупец!

Детки! Не учитесь в школе! не зубрите мудреное и не грызите граниты, не грузите память! Кто больше даст и круче кинет – того и держите за ориентир и светоча! Не служите родине, а выслуживайтесь чинами и множьте капиталы! Не верьте постулатам и принципам, не совместимым с реалиями сегодняшнего дня! Честь и совесть – наказуемые пережитки прошлого!
Нет ничего более ценного и яркого, чем болотно-зелёный свет в твоих портмоне и на счетах, и нет лучшего учителя, верно излагающего уроки бытия, кроме сотенной от дедушки Франклина.

Развязались шнурки, он нагнулся,

У ботинок заметил монету.

Эту? – спросят потом у поэта,

Стойку бара залившего светом

Элегической пьяной тоски.

Он очнулся, и в чьих-то ладонях

Вдруг увидел кружок амулета,

В нём – рельефную живость портрета

Той, что в нём умерла этим летом…

До сих пор он её не хоронит.

…Ноне осень, листом облетела.

Бродит, скатертью жёлтой и прелой,

Вёсен муза, тиха и несмела…

Помнишь? — бросит, да где ему, ныне!

Вот, предзимье уж белит виски.

--------------------------------------

иллюстрация автора

              Валерий Мазманян

Изумительный вспыхнул закат,

Лето в дали, прощаясь, уходит, 

Под мелодии певчих цикад

Напоследок в полях  хороводит…

Тихо блики искрят по реке,

Крася след уходящего зноя… 

Показалась звезда вдалеке,

Как, по глади небесной, каноэ

К нам плывёт, чуть дрожа, налегке,

Собирая осколки былого…

Мы молчим на пустом островке,

Свесив ноги с обрыва крутого.

Нам с тобой в этот миг хорошо,

И мелодия песни неспетой,

Сочинённая пылкой душой,

Рвётся в небо сигнальной ракетой.

Я шепну тебе стих невпопад

О красе неземной и нетленной…

Пусть приснится тебе звездопад

Этой ночью над нашей Вселенной.

                                                                                                                                  56 

                                      (пафос целинника)

Что это значит – «целина»?

А целина – это когда

Земля на двадцать Даний

От пыльных бурь исцелена,

Затоплена хлебами.

И, значит, -

Близится СТРАДА:

Токов пылятся острова,

Ладоней чёрных жернова

Колосья нежно мелют,

И, золотом живым зерна

Звеня, смыкается волна,

И краем сонного гумна

Басы машины стелют.

И хлеб, и пот – одним ручьём,

И, значит, целиной сочтём

Тот край, где хлеб всему ценой.

И, знать, налиты целиной

В пекарнях каравайный зной

И герба колос золотой…

1984

Моим критикам

(Из стихов моего спаниеля Дюка Ирвинговича. Переводы с собачьего)

Когда читаю я друзьям свои стихи,

Которые полны сомнений и метаний,

Они мне говорят: «Стихи, брат, неплохи,

Но что нам до твоих душевных излияний?».

Мой главный критикан – терьеришко плюгавый,

Умеющий считать… почти до десяти –

В любых моих стихах подсчитывает «гавы»,

Из кожи лезя вон, чтоб в них изъян найти.

И, умный вид приняв, от важности хренея,

Красуясь, как павлин, вещает… например:

«Четвертая строка на целый «гав» длиннее,

И, стало быть, в стихах не выдержан размер!».

Другой мой друг – боксер, но… с «музыкальным» слухом –

Настойчиво меня пытается достать –

Вопьется, словно клещ, и ну зудеть мне в ухо:

«Нет легкости в стихах… и рифма не чиста…

Вот форма – ничего, но… чересчур простая…

Метафоры слабы… строка нехороша…

В финале у тебя «подвыва» не хватает,

А без него – стихи не стоят ни шиша!..».

На днях, общался я с вальяжным старым догом.

Прочел ему стихи – так он мне говорит:

«Ты извини, но я своим считаю долгом

Отметить, что в стихах слегка хромает ритм.

Литературный труд не терпит неумелых.

Писание стихов – опаснейший каприз.

Послушай старика: бросай ты это дело.

Я знаю! Я – щенком – Есенина изгрыз».

К Хозяину пришел, чтоб попросить совета.

Спросил: «Как дальше жить? Творить иль не творить?».

Он перевел стихи и разместил в Рунете;

Рецензии прочел, вздохнул, и говорит,

Что с критикой – и там не лучше положенье:

Любой, кто хоть главу «Учебника» прочел

И зазубрил азы основ стихосложенья,

Поэтом мнит себя… и – критиком. Причем,

Ловя усердно «блох», один считает слоги,

Не понимая смысл понятий «метр» и «ритм»,

Другой, как папуас, бахвалясь тем немногим,

Что почерпнул в Сети, о «тропах» говорит,

А третий, как адепт эстетики старинной?

Считая авангард вместилищем грехов,

Загнал бы всех подряд критической дубиной

В канон силлабо – блин! – тонических стихов.

Не-ет, критики в Сети! Уж вы не обессудьте,

Но я и вам скажу, как этим вздорным псам:

Давайте говорить о смысле и о сути,

А блох в своих стихах я выкусаю сам!

Остальные стихи из этого цикла опубликованы в книге «СЕТЬ».

Адрес книги - https://ridero.ru/books/set_3/