Пьёт кофе, радио играет, и лампа в жёлтом абажуре;

Неймётся…ночь не отступает, а мысль – то весела, то хмура;

Смеётся, плачет… и — находит, и кожа – радиоантенна,

И кто-то руку его водит — из головы уходит скверна;

Бьёт щёки, и не засыпает… к утру рождает, ставит точку,

И… рвёт бумагу, поджигает, — кричат искрящиеся строчки!

А в них — графическая пресность его расцвеченных вериг

И не логическая верность, и невостребованный миг…

Под жёлтой лампой, в доме сером, из повседневной шелухи,

Каким-то высшим горьким нервом так просто пишутся стихи.

--------------------------------------------

(сказки на ночь)

Им так и покажется это – свершившимся бредом:
взрывается Солнце, срывая с Земли покрывало;
Европа, истаяв, вплывает в Техас арабеской –
в смесь Босха и Линча, и далее,— в космоса пекло…

Секунда становится годом, а год — километром,
и Борхес вращается в звёздах вокруг фолиантов,
а кучка счастливцев, что шествуют бункером где-то,
читают со счётчиков разных цифирные мантры.

Слова повисают, — нет меры ни звуку, ни духу,
и смерть — это то, что без времени не существует,
а смысл путешествия ясен: привет от изгоев —
каким-нибудь сущностям света, да милости ради.

Набобы собрались здесь вместе, считая рентгены,
что в годы пред взрывом летели на Землю всё больше,
таки угадав, но не стали ни Ноем в биг-бенде,
ни теми, кто панику сеют по толпам отставшим…

Вблизи, пока рядом, в парсеке от их «колыбели»,
они были всюду, всегда, и где быть невозможно,
вращая народы вокруг эталонов и целей,
на деле — кидая им в миски и хлеба и зрелищ….

Сначала сверкнула из неба лиловая вспышка,
затем солнце сжалось и будто потухло на время,
а дальше — сгорела у Дома и та половина,
что грелась изнеженной кожей у чёрта в подмышке.

Не стало и тени, последняя мысль человека
всплакнула по вечности бывшей зелёной планеты;
Луна же, проснувшись, воздав всем героям сражений,
вонзилась в Манхэттен, задев и Москву, рикошетом…

И Мать разродилась: распалась на пар и кусочки,
на лаву, на боль, на прощальную песнь Д.Н.К…
и чиркают всуе из прошлого мёрзлые точки,
одна из них, может… но нет же, не может…тоска!

А пристань бегущих? не спасшихся, свора безумцев –
жрецы тайных обществ, погонщики сонма овец?
ваш будущий бункер давно уже Богом покинут, —
а я вам, жирующим, выдумал, — взрыв и конец.

----------------------
рисунок автора

(сказка на ночь)

 После того, как в — году миновала, наконец, прежняя напасть с масками, противогазами и шараханьем от земных контактов, и всяк человек, казалось бы, открылся, вздохнул свободно и заново полюбил жизнь, произошло вдруг совсем уж невероятное: тела людские почти повсеместно подверглись изменению в цвете!

Самое расовая привычная принадлежность оказалась под угрозой: невозможно сталось теперь, так сразу, определиться – белый человек пред тобой или какой другой! И что интересно: множество народу, до того обыкновенно светлые кожей, потемнели до цвета беспросветной ночи; досель какие натурально иссиня-черные либо условно солнечно-жёлтые – превратились негаданно в личностей белесовато-восковых, с землисто-розоватым отливом.

Конечно же – не все: остались на планете и те, коих сия метаморфоза не коснулась.

Новейшими исследованиями (за что получена было нобелевская премия, впоследствии отменённая) доведено: виною всему – совесть. То есть: ежели человек разно не в ладах с совестью – закоренелый преступник там или бросовый ходок по женской части, маститый хакер или финансовый плут, предавший друга или проевший родину, другое разное, – то и лицо его вкупе с остальным в нём – нынче же выдаст его натуру, обозначит категорический оттенок.

Что тут началось! сначала одни пытались в первородство сами краситься, другие откупного давали, лишь бы непотребным не светиться, третьи кинулись к анатомическим химикам и пластическим хирургам, – всё без толку! Личность каждого, можно сказать – впервые от рождения мира, стала видимой! Некоторые вспомнили про былой карнавал – но и тут незадача: раз ты, гражданин, в маске, на тебе (летом) шапка, кашне и перчатки, значит, твоё дело нечисто. Вот попробуй, к примеру, объясни ревностному наряду полицейскому, что ты есть истинный негритянский турист в гостях у самой белой державы – получится ли, раз ты не стал совестливо белым, а должен быть.

Поначалу тёмных граждан задерживали – до выяснения; потом оказалось, что их много больше, чем людей с чистой совестью – даже и в среде задерживающих; возникла дилемма: отпускать, заклеймив их неблагонадёжность чипами, или, определившись в нюансах, таки отправить на перевоспитание (лагеря ускоренно строились)…

Чернь всюду в возмущении, разумом вскипела: как же так – ни сном ни духом, а вы меня, значит, перелицевали?!

Далее, конечно же, смута, смертный бой, переворот… Белые прятались как могли, мазались ваксой… научились лебезить, воровать и подличать; случилось и должное: оказавшийся в меньшинстве и ввиду угрозы своему божьему сущему, человек, до того век бывший в чести – приспособился, но лицо своё потерял.

-----------------------------------------

иллюстрация автора

-----------------------

2026

НОЯБРЬ

Тает снег в ноябре, не успев долететь до промокшей земли.

Тают хмурые, мозглые дни, превращаясь, без сумерек, в ночь.

Старики в ноябре, как и я, спали б сутками, если б могли

Пересилить бессонницы бредь и реальности боль превозмочь.

Что осталось нам – старым, больным, разогнавшим судьбы колесо? –

Леденящий провал полусна или жар, словно мы на костре…

Тает глупое время, как дым, и под тиканье старых часов

Тает жизнь, истекая из нас… и уже не по капле – быстрей.

© Владимир Безладнов. 2021 г. Саров.

 Самый древний потомок древнейших скалистых гор

 Полз по склону к вершине разведчик Моресьев Егор.

 Искал он в степях Оренбургских вершину Уральской гряды.

 Зачем?... Смысл – Похер. По-русски ведь главное – Цель и Меч-ты.

 В век двадцать первый, в год двадцать первый, в 21: двадцать одно

 Лупятся люди в «очко» так примерно, в кем-то навязанное (им) в(е)ретено.

 Кто победит в год быка? – Ясен хер-вы-й! Только бычью это дано.

 Кто недобрал – вкинет вино, кто перебрал – канет на дно…

 Но не Море-сьев, но не Егор-ка, ноне он Море выпил «Кагор»-ка,

 И вишь – не канул! Вишь – лишь прилег! И не лежит, аки камень: ползет!

 Он не играет в игры бычков, и ему «пох...» на всеобщье «очко»!

Моресьев в иную играет игру, он в ней то дурак подкидной, то гуру.

Ведь в ИгрИще в «По(х)кер» –  нет потолка: там цель –  невзьебенна, мечта – высока!

 P.S.

  1.      «Вон – я: состоявшийся похерный гений, величьем грядущим бросающий тени!..

 Вон – я: среди них, тон диктующих моде! Вон – я среди них…(средь миль-онов в колоде)…

 Воня-я, в-он’монимах прячется «Я» и «шизика»  (м)а-я – вон’-я-ю- Ща-я!..»

 2.       «В глумлениях разума есть одно дно: Душа... И с годами все ближе оно»...

                                        /Игорь Кастомаров «Катарсис»/

  Моресьев отчаянно маятно полз по (о)г(о)роду нежности,

Руки мучительно медленно сгибая в локтях чел-овечности.

Морошка, нечаянно мятая промежностью... Достоинство, зацепившееся за сук…

 «Ого, род-то продолжается!» - подумал в Моресьеве Штирлиц.

 «Ничоси! Наморосил-то!» - воскликнул в промежности жук.

 И не сука дрожащая, но жук навозный, право имеющий, глаголил Моросею:

 - Прими данность с достоинством летчика-разведчика, не  мори легенду, но доверься бреду!

 - Сам прими мое Достоинство, жучара ссучившийся! Я «имею» твое право! Слава «Идиоту» - Герою слава! Мене смешно – тебе обидно! Тебе – гумно, а мне повидло! Ты – Михалыч (Федор), а я - (Федорино) горе! Ты - «моменто», а я – «Море»! – и пропорол  разведчик-летчик своим Достоинством жуч.комплекс. В раз-лет, моментом, пропорол! И дальше в степи упорол…

 «Двадцать первый!» - подумал Штирлиц...

«Прямо в очко!» - подумал Мюллер…

«Михалы-ыч!» - улыбнулся Моресьев.

В вас елозя егозою,

необъезженным ковбоем,

элегическим изгоем,

пластилиновой душою, –

либо скачем, либо строем,

спитым плачем, сердцем воя,

проклиная в паранойе,

поднимая над собою…

в вас, любуясь тела кроем,

в вас, сдавая честь без боя,

в вас, ломая век судьбою

в хладном свете под Звездою,

от любви до упокоя –

я чего-то, всё же, стою…

----------------------------------

иллюстрация автора

Помнишь меня? В школе я сидел сзади и часто дёргал тебя за косички, а когда ты, повернувшись, ударила меня «Историей древнего мира», я неожиданно выкрикнул: «Еврейка!» Не знаю, почему, но потом нас посадили за одну парту, и с тех пор мы сидели рядом и шёпотом спорили на разные темы, но я стеснялся провожать тебя домой, хотя нам было по пути. А ещё я рисовал твои портреты — сначала без одежды, пририсовывая затем полупрозрачные платья, блузки и юбки. А ещё в городской бане в потолке была решётка, пацаны лезли на чердак по шаткой лестнице, ложились на влажные доски и смотрели сверху на голых женщин и девочек. А я сидел на нижней перекладине и отчего-то дрожал, но потом, чтобы не выглядеть плохо, когда спустился Вовка и сказал: «Ты чё, дурак?», я тоже поднялся и впервые в жизни увидел их — обнажённых, окутанных паром и эхом, сидящих и лежащих на приземистых мраморных столах… И тебя. Тоненькие ключицы и маленькая грудь, а больше я ничего и не рассмотрел. Ты узнала меня, когда подняла голову к потолку, и долго смотрела в тёмный проём, в каком светились мои виноватые глаза. И я заплакал. И потом, в школе, ты смотрела в мои глаза, как тогда, и мы оба знали, что знаем. А ещё был выпускной вечер и белый танец под «падает снег, ты не придёшь сегодня вечером...» и глупые первоклашки с криками: «жених и невеста, тили-тили...»
Через десять лет я обнял тебя возле своих картин и кистей, но ты попросила не портить вечер «этим». Потом ты вышла замуж за красивого военно-морского офицера и поехала служить по дальним гарнизонам. А я ходил во Вьетнам, в другие страны… Я был много раз женат, имел детей, спивался, исчезал, появлялся вновь, участвовал в стройках века, предавал, разлагался, пел песни...
И мы не виделись — лет тридцать.
А вчера...
Я встретил тебя на летней улице Хайфы, в очках и в светлом брючном костюме. Ты узнала меня, но прошла мимо. Почти прошла. Но я взял тебя за руку.
«Бог мой, вот случай! да ты совсем не изменилась, Валенька! — всё такая же красивая! сколько же лет прошло… знаешь, а я часто вспоминал тебя все эти годы...»
А ещё я хотел спросить её — «помнишь?», но так ничего и не произнёс.
— Ты совершенно не постарел, Ники, но это совсем не ты, — сказала мне женщина, и оттого, что она посмотрела в мои глаза, как в ту чердачную решётку, я не смог сказать ей неправды.

---------------------------------------------

иллюстрация автора

В тумане лет…
в глазах закрытых тихий свет,
и детства смех звенит меж сосен,
а с неба – плач, многоголосен…
ты есть, и нет. 

Лес… Здесь, на окраине Рая, Он отчего-то зовётся парком, видимо, из стремления придать ему, вкупе с некоторым уходом и охранением, обязательную несвободу. Однако же в нём нет ни одного высаженного куста или дерева – всё в природном виде, в совершенстве диком, разве что на входе помпезная арка с табличкой и доской объявлений, тут и там раскрашенные в цвета парадиза скамейки и, поодаль, похожий на космонавта, работник в пластиковой маске, ревущим заплечным пылесосом сметающий хвою с дорожек.

Как описать этот миг, этот переход из одного состояния в другое, возвышенное и умилённое? нагретый весенним солнцем хвойный воздух, чистый и густой; куда ни кинь взгляд – кусты малины, крапива; тропинки и дорожки, засыпанные сосновыми шишками и хвоей… Наконец-то, отдохновение – этому не помешают ни мамаши с колясками, ни велосипедисты, ни целующиеся пары. Я отыскал себе одинокую скамейку, прогретую солнечными лучами, и, машинально, сел на синюю часть её: белый никогда не нравился мне, жёлтый цвет только на первый взгляд кажется тёплым… но синий – он тёмный, и лучики притягивает крепче.

Задул прохладный ветерок, я закрыл глаза… а когда открыл, то увидел маленького мальчика в матросском костюмчике, бегающего с игрушечным пистолетом в тени деревьев. Он прячется за каждым деревом и в малиннике, выдавая себя среди молодой зелени яркой одеждой или сливаясь с синью небес. Он целится и стреляет, мне даже показалось, в мою сторону.
«Паф-паф! сдавайтесь!» — дрожит звонкое эхо, отражаясь от сосен и неба. Это эхо странно знакомо мне…
«Дяденька, вы не видели пульку?», — он стоит подле скамейки, шестилетний, его зовут Митя, он беспомощно оглядывает траву в тщетной попытке найти потерянное.
Я не отвечаю ему, а пулька у меня на ладони, — мне отчего-то кажется, что если он перезарядит оружие, тотчас исчезнет, но и без пульки исчезнет – не быть иному, зато потом, когда я найду его там, в его жизни, он будет непременно другим, потому что даже потерянная пулька может изменить моё Настоящее…
Сейчас мне снова нужно закрыть глаза – на мгновение, не более, и, открыв их, увидеть себя Митей, бегущим вприпрыжку по тропинке – из соснового леса, мимо малинника и крапивы… туда, вниз, прямо к долгому-долгому поезду, к бескрайнему океану… но я не делаю этого, потому что, в противном случае, маленький мальчик окажется во мне, а это нечестная, губительная для него замена.

Ещё пригревает солнце; последние, но по-прежнему щедрые его лучи заполняют моё дремотное тело; скоро вечер… пора возвращаться, думаю я, и, наконец, просыпаюсь.
Мимо проносится юный велосипедист, полы его распахнутого белого плаща видятся мне крыльями; следом, покачивая бёдрами, шагают две девицы – я замечаю их схожесть с бывшими жёнами – Ниной и, может быть, Николь; вот, в кимоно, ещё одна, катит колясочку, её, похоже, зовут Мичи; гремит аллеей военный корабль, катит зелёный вагон, шуршит автозак, идёт, опираясь на палку, согбенный старик. Мне всё знакомо в этом мартирологе Митиной жизни и будто не знакомо, да знаю: в своей попытке быть там – я просто пройду сквозь.
Вот и миниатюрная японка, моя третья жена, она из этой пульки на моей ладони – достаточно мне сжать пальцы, и она исчезнет. Я догоняю Мичи, и склоняюсь над пологом, осыпанным цветом сакуры. Милое дитя, у нас будет мало общего… Женщина почтительно улыбается, и это её губы, её глаза, её запах….
Приблизившись к Нине и Николь, я разжимаю и сжимаю пальцы.
«C’est impossible!» — это моя бледнолицая и золотоволосая Ни…
Прощай, задавака, вдруг превратившаяся в юркого зверька, потому только, что когда-то я называл тебя, пушистую, «белочкой».
Que voulez-vous, ma chere!
Мир изменился, и всякий раз будет так, как теперь получится у Мити.
Я снова сжимаю и разжимаю пальцы.
«Ты ещё не сдох, алкоголик?» – бросает мне Нина, оставшаяся в одиночестве, — «Давно не виделись, эка тебя, дружок, потрепало!»

Мир не изменился – и уже никогда не изменится… Зачем я всё время иду за тобой, Митя? Ты бежишь в Завтра, и у тебя всё впереди; я, в тщете изменить общее Настоящее, возвращаю Прошлое, и предо мною — завеса из хвои, опущенная работником, сметающим Время.
Однако же, пулю не вернуть. Но что для тебя эта потеря, вот эта моя находка – заострённая сосновая шишечка, подобранная в лесу? Я бережно кладу её в нагрудный карман и чувствую, как она пробивает моё сердце.

-----------------------------

Словес игра причудливо…. порочна –
В ней, всякий раз, увёртливая быль:
Бумажная, веков сошедших пыль
В любых стихах, несущих «свежий» стиль,
Присвоивших подчисткой правомочность –
Хоть мастерски хитр′о, отнюдь не прочно.
Успех, ещё вчера имевший быть,
С ним – гением, в поклонниках, прослыть,
Но споро оборвать везенья нить –
Фортуне, неразборчивой и склочной?

Как схоже вдохновение с игрой.....
Да Муза — не Фортуна — ангел мой!